– Не пужайся! Говорю – не обидим. А коли не пожелаешь разговору, то – бог с тобой – поезжай назад!
– Не разумею, чего хотите от меня. Почто возили? Неделю в санях сидела! На такой стуже!
– Доброй беседы с тобой хотим, Марфа Фёдоровна, – сказал Борис как можно ласковей. – Много страдала ты на веку своём и слёз безвинных немало пролила. То ведаю и о горе твоём доныне сокрушаюсь. О сыне твоём не перестаю молиться – помяни его, Господи, во царствии своём! И тебя, мати, мы не забыли: тяжко жить тебе в монастыре удалённом, бедном…
– Волки к самой обители подходят!
– То лихо! Но не яз повинен в несчастье твоём – видит Бог, – мы заступались за тебя перед царём Фёдором! Крепко винил он тебя и братьев твоих в недосмотре за царевичем. Теперь всё сие – дело прошлое, давнишнее, пора забыть его, а тебя вернуть. Ведь ты же не враг мне! За что буду угнетать тебя? – говорил он негромко, с задушевной простотою и добрым взглядом. – Никогда яз не желал тебе худа, царица! Да и в ту пору мне неясно мыслилось, в чём же провинность твоя. Жалею, что сам не поехал тогда в Углич и тебя не повидал, – всё было бы по-иному! Сейчас хочу сообразить всё это, но у меня даже повести толковой о событиях тех нету, а многое словесное из памяти вышло. Да может, ты сама припомнишь, как тогда всё случилось?
– Что случилось?
– Како помре сыне твой?
– Худо помню.
– Когда ты прибежала на двор после крику, жив ли он был?
– На моих руках кончился.
– А скоро ль прибежала ты?
– Скоро.
– А где тот нож, коим его зарезали?
Она вспыхнула, дернулась, блеснув глазами, но сдержалась и ответила тихо:
– Твои доводчики баяли, что он сам закололся…
– А ты како мыслишь?
– Не ведаю.
– А ножик где?
– Не видела.
– А точно ли то был сын твой Дмитрёй? Не ошиблась ли ты?
– Не помню, – сказала она неохотно и с полным безразличьем, как затвержденный урок.
– Как же не помнишь, Марфа, ежли на твоих руках он преставился?
– Забыла.
– Ныне идёт на нас молодец некий, Дмитреем себя величает, – может, то сын твой?
Молчание.
– Отвечай, Марфа, – с досадой сказала царица. – Грех великий – утайка твоя!
– Не твоё то дело, Марья! – сухо ответила черница и отвернулась презрительно.
– Как не моё?! Да мы…
– Постой, жена! Обещаю тебе, Марфа Фёдоровна, что не погневлюсь на тебя за всякий сказ. Не бойся ничего. Но если не отвечаеши вовсе…
– То мы заставим тебя говорить! – не утерпела вставить царица.
– Нет, нет! – остановил царь. – Никакой понуды не будет – она сама скажет.
– Ничего я не ведаю, и нечего мне говорить, – произнесла она тихо и, казалось, вполне равнодушно. – Верю в силу Божию: Господь может не токмо сохранить, но и воскресить из мёртвых моего Митю. Кто идёт сюда – не знаю, и где он идёт – тож не ведаю.
– Под Новоградом-Северским в поле мёрзнет, хе-хе! – засмеялся царевич Фёдор.
– Ты не суйся! – строго сказал ему отец, в то время как Марфа быстро оживилась и не сдержалась:
– Уж на Русь пошёл!.. – Она на какой-то миг просияла и, взглянув на образа, перекрестилась, но сейчас же снова стала угрюмо-отчуждённой.
– Ты рада! – крикнула в тот же миг царица, вскочив с места. – Рада, сука!! Ты мнишь…
– Обожди, мать!.. Ты инока честная, должна сказать вслух перед народом в соборе – твой ли то сын или нет. И как ты видела его мёртвым…
Не знаю!.. Не могу того!.. Когда увижу его, тогда и скажу – мой он аль не мой. Да поможет мне Мати Божия. – И опять, перекрестившись, ушла в себя, сжалась в тяжёлой думе.
– Не на тяжкий ли грех благословенье Божье зовёшь, Марфа? Держишь руку вора и расстриги Гришки Отрепьева! Он сюда со разбойники идёт, попов латынских ведёт, веру нашу и церкви рушит, христиан православных смерти предает и сыном твоим облыжно себя нарицает! И не хочешь ты сего вора и разбойника обличить! Ужли богоотступника за чадо своё ложно почтешь?!. Что ж молчишь?..
Он встал и нервно заходил по комнате. Она, не шевелись, сидела, подперев щёку рукою, с решимостью и страданием в глазах. Все напряжённо молчали. Лютая ненависть витала в тихой, полной дорогого уюта горнице…
– Должна ты, инока Марфа, народу объявиться. В первый же праздник в Успенском соборе за обедней ты перед образом Владимирской нашей Богородицы и перед патриархом поведаешь всем, како отошёл ко Господу сын твой на руках твоих, и клятву в том дашь при всём народе.
– Не могу я!.. Забыла всё, – едва вымолвила черница.
– Забыла? Так выйди и скажи, что забыла ты про кончину царевича на руках твоих! – сказал он уже с явным раздражением, повышая голос.
– Ничего я не скажу, ничего не знаю, токмо день и ночь слёзы лью! – Она вынула платочек, приложила к глазам.
– Подумай, Марфа! – убеждал царь, сдерживая злобу. – Не ко лжи, а к правде святой зову тебя, иже Господу угодна! И после того не поедешь ты из Москвы – выбирай здесь любое место и живи в чести, в довольствии. Братьев твоих тоже верну и вотчины дам.
– Не могу клятву давать! – ответила она, подумавши и взглянув на икону. – Не знаю, где сын мой.
