В кремле царила паническая растерянность: оттуда то приказывали хватать злоязычников, жестоко их мучить и казнить, то проявляли нежданную доброту и возвращали из ссылки бояр, наказанных Борисом. Все кремлёвские ворота, кроме Фроловских (Спасских), усиленно охраняемых большим нарядом стрельцов, были наглухо заперты, на стены втащены пушки, и несколько сотен вооруженных стражей дневало и ночевало в кремле, неся охрану. Но никакие меры уже более не останавливали всеобщего брожения умов и громких площадных толков против годуновской семьи. Над юным царём Фёдором откровенно смеялись, называя его паскудным щенком, а мать его – смердящей сукой, и предрекали царствующему дому со всеми его сторонниками неминуемый гиблый конец. Скоро стало уже невозможно и хватать людей за такие слова, ибо толпа заступалась за них, избивала сыщиков и представителей власти, да таковые и сами весьма неохотно делали своё дело, уклоняясь от него всеми способами.
В таких обстоятельствах однажды утром вдруг кто-то крикнул на торгу, что «царь Дмитрёй уже к Москве подходит!», а с Ивановской колокольни будто бы видно большую пыль далече на Серпуховской дороге – не нынче завтра вступит в город! Как молния, пробежала эта весть по напряжённым нервам всего населения! Люди забегали, засуетились, заорали уже во всю глотку «Смерть Годуновым!» и запасались хлебом-солью для встречи долгожданного, но являющегося внезапно нового царя. На другой день с раннего утра большие толпы устремились за Москву реку встречать его, но тут выяснилось, что весть была ошибочная, – никто в Москву не ехал, Димитрий только ещё дошёл до Тулы, и многие приезжие оттуда люди говорили, что он пробудет там неделю, а может быть, и две. Народ нехотя расходился, но возбуждение было так велико, что тысячная толпа, собравшаяся на Красной площади, долго ещё неистово галдела, кричала ругательства царю Фёдору и его матери, а также здравицу Дмитрею Ивановичу. Многие требовали, чтобы кто-нибудь из больших бояр вышел на Лобное место и сказал бы народу о том, что теперь собирается делать «мальчонка Фёдор» и его семья. Другие желали видеть здесь самого Фёдора или его дядю, Семёна Годунова, упоминали патриарха, и все вместе кипели злобой к царскому дворцу за кремлевской стеною. Никто из бояр не решился выйти в такое время на площадь и объяснить намерения правительства: немногочисленные его сторонники предпочли сидеть дома за крепкими замками, держа оружие наготове. Среди общих криков и суетни вдруг раздалось молниеносное слово: «грамота царя Дмитрёя!..» Где, что, у кого грамота – никто толком не знал, но возглас этот летал и скакал по площади, озаряя и без того возбуждённые лица, направляя людей, в суматошной толкотне, к Лобному месту, на котором кто-то должен появиться. Вскоре туда протискался какой-то плечистый дворянин, в дорожном охабне и больших сапогах. Сняв шапку, перекрестившись на церковь и поклонившись толпе, он заявил, что государь Дмитрёй Иванович послал его в Ярославль со своею грамотой, что находится он здесь проездом, и если народ желает, то может сию грамоту огласить. Крики: «Читай! Хотим! Тише! Не орите!» – раздались со всех сторон, и дворянин, развернув бумагу, торжественно показал всем болтающуюся на шнурке восковую печать и громко прочёл одно из обычных писем Димитрия. Там ярославские люди призывались не служить больше Годуновым, а целовать крест ему, Димитрию, обещались милости всем Борисовым служильцам и сообщалось о скором приходе в столицу. Но для слушавшей толпы был не так важен текст грамоты, как самое её появление и прочтение в такой момент, с лобного места, с показанием печати, лицом, уполномоченным для дальнейшей её передачи. Народ приветствовал этого человека как царского посла, кричал «ура!», «многая лета!», ещё больше ругал Годуновых и не расходился, всё ещё ожидая каких-нибудь бояр из кремля. Но вместо них оттуда неожиданно и поспешно вышел какой-то худо одетый подьячий или челядинец и, взбежав на помост, в большом возбуждении воскликнул:
– Православные! Братцы, отцы мои! Слухайте! Разумейте! Помолчите хоть малость! Почто здесь собралися?! Гласите здравицу царю Дмитрею Иванычу, а в кремле людей пытают? Уж семерых ныне замучили!.. А троих велено в баню посадить и жарить, доколе не помрут! Со вчерашнего вечера жарят баню! Ещё живы. Помогите, православные, заступитесь за кровь неповинную! А в пытошной башне двадцать человек в подвале сидят – смерти ждут! Там и купцы братья Рыбины, и дьякон Федоска Огурец, и кузнецы, и…
Ему не дали кончить: отчаянный крик женщины, услышавшей имя дьякона Федоски, перебил речь, а за нею заорала всеми голосами и многотысячная, давно уже на всё готовая толпа, накалённая теперь добела! «Мерзавцы! Кровопийцы! Смерть изменникам!» – неслось отовсюду К помосту подъехал верхом кто-то из малоизвестных бояр с небольшою свитою и, не слезая с лошади, замахал рукой, давая знать, что хочет говорить. Передние замолчали, и тогда он, приподнявшись в седле, заглушил вопли дьяконицы, крикнув изо всей силы:
