На широком дворе лучшего боярского дома в городе Туле в пригожий майский день, при большой толпе всякого люда, принимал Димитрий Иванович послов из Серпухова, Коломны, Рязани и многих других городов и местечек, а также отдельных бояр, прибывших из Москвы. Ему подносили ценные подарки: меха, ткани, золото, серебро, жемчуг, дорогие иконы, а бедняки – ковригу хлеба с деревянной солоницей на ней или просто с горстью крупной сероватой соли, кучкой насыпанной на хлеб. Особо милостиво относился новый царь именно к последним – крестьянам, посадским торгашам, мелким людям, принимал их не в очередь, сажал на скамьи и беседовал с ними об урожаях, оброках, о скоте, лесных угодьях, в то время как именитые княжата в парчовых шубах и высоких шапках ожидали своей очереди.
– Яз хочу добра вам, – говорил он группе тульских стрельцов, поднёсших скромную хлеб-соль на резном деревянном блюде с расшитым полотенцем и серебряной солонкою, – хочу счастья вашего и не царём у вас буду, а отцом вашим. Всё прошлое забыто, и вовеки не помянутого, что служили вы Борису! – И, не смущаясь присутствием знатной свиты, прибавил: – Плачетесь на утесненья и неправды боярские – верю вам и воеводу вашего сменю. Но за всяким грехом царь не усмотрит, а вы сами не давайте боярам себя в обиду. Полковникам же и головам стрелецким скажу: смотрите зорко, чтоб стрельцы мои не были в обиде.
– Великий государь! – заметил тут один из князей. – Дозволь слово молвить! Когда ж то было, чтобы бояре стрельцов тульских обижали? Жалобы их облыжны, не примай их, государь всея Руси.
– Яз с тобою пока не беседую, боярин, – помолчи и ты, – ответил царь холодно.
Один тульский ремесленник на коленях умолял о помиловании своего сына, уличённого в краже и посаженного воеводой в куток.
– Пощади, государь! Всего и украл-то одну шубу баранью – по глупости совершил сие! Смилуйся, батюшка, над дураком. Яз сам его нещадно высеку, отпусти токмо, и боле николи не согрешит, а в том и крест целовать мы хотим.
– Не верь, государь, – выступил стрелецкий голова, – сын его также и коней ворует.
– Не можно татя миловать, – сказал царь, – уходи, старик. За всяко собственное добро мы крепко стоять будем и краж не поощряем.
После этого должны были подойти «к руке» князья Воротынский и Телятевский, приехавшие по поручению московского боярства, чаявшие встретить распростертые объятия нового царя и обиженные ожиданием приёма в очередь. Но тут въехали на двор донские казаки и, едва слезли с коней, пошли к царю. Тот жестом указал князьям не двигаться и ждать в сторонке, принял казаков, милостиво расспрашивал их обо всём, вникая в нужды.
– Много ль дичины конской ныне ловите в степи? – спросил он, угадывая больное место в их жизни.
– Ох, государь! Вельми сократилась ловля наша! Не можем отлучиться хоть на неделю из станиц своих – пристава царёвы беглыми почитают и последнюю хату имают. Так и не ходим в дальню степь, где кони живут, у самих же коней нехватка.
– А каково рыбой торгуете? В достатке ли соль имеете? – И опять попал в самую нужную точку.
– Соли много ныне скопилось у нас, и рыбы в реках сколь захочешь, да не торгуем: в города не пущают нас, ни купить, ни продать не могим. И столь много терпим от сего утесненья, что и сказать не можно!
– А мы полагаем, что рыбу вашу не токмо по городам тамошним продавать следует, а зимою и на Москву возить должно, как возят с Архангельска.
Такие разговоры весьма нравились казацким старшинам. Когда же он пожелал видеть коней, на которых они приехали, казаки пришли в восторг и ловко, на бегу, провели их за уздечки перед царём.
Лишь после этого допустил он «к руке» бояр московских, но, несмотря на изысканно льстивые речи, в коих они рассыпались, выражая покорность, принял их холодно, слушал молча, надменно развалившись в кресле, как это делал король Сигизмунд, смотря мимо говоривших.
А когда заметил через плетень уезжавших стрельцов, то, не вставая, помахал им платочком и, случайно уронив его к своим ногам, сказал тому, кто стоял ближе:
– Подними платок, княже Ягнетевский!
– Телятевский, государь! – поправил тот, поднимая вещь.
На пышное приветствие он сухо ответил: «Благодарю бояр московских за память», после чего приёмы прекратил, и вышло, что князья представлялись ему последними из всех принятых.
– Письмовод Отрепьев! – крикнул он. – Запиши: повелеваем мы боярам князьям Голицыну и Рубец-Мосальскому завтра отъехать на Москву – возвестить жителям о приближенье нашем и указать им, что потребно убрать из столицы нашей семью покойного Бориса Годунова, и родню его, и друзей его, кои нашего имени не приемлют. Пусть уходят вскорости куда хотят. И грамоту на сей случай для бояр помянутых ныне же изготовить.
Затем он встал и, обратясь ко всему народу, сказал:
