Однако никак не мог он поверить, что этот скороход встречный его в картах сильнее. Поставил он на кон конька своего ушастого — и его незамедлительно проиграл. Тогда он гусли-самогуды на кон ставит — и их тоже безвозвратно лишается.
— Вот чёрт! — хлопнул шут себя по ляжке в досаде. — Не везёт-то как! Прям завал…
— Ну, — добавляет он кисло, — проигрался я начисто. Гляди-ка — гол сижу, как сокол, и нечего мне более ставить на кон.
— А ты облик свой, давай, поставь, — Борилев ему тогда предлагает, — Глядишь, и сыграем ещё одну партию. Глядишь, ещё и отыграешься…
— Облик?
— Облик.
— На кон?
— На него самого…
— А что, ладно. Только с уговором: ежели я и теперь проиграю, то ты облик мой на себя напялишь, но лишь на три полных часика. Более дозволить не могу — это для меня зело тяжко.
Так. Сыграли они последнюю партию и, знамо дело, выиграл сызнова Борилев, а не приятель этот забавный Кащеев.
— Эх, — воскликнул Самдуракголовасбурак, — видать, что игрок ты посильнее меня и впрямь. Хотел было я на свадьбе Воромировой попировать, да в таком виде обшарпанном меня туда не затянешь. Придётся не солоно хлебавши назад возвертаться…
Дунул он на соперника своего удачливого, и в тот же миг Борилев двойником его стал. Ну, голос в голос, волос в волос — как два братца, право, близнеца!
А Самдуракголовасбурак гикнул да свистнул тогда на прощание и… колесом акробатическим в обрат покатился. И до того споро он это делал да быстро, что царевич сему зрелищу поразился.
Ну что же — полдела было сделано, и довольный собою Борилев в облике своём новом шутейном, на конька усевшись, невесту свою спасать полетел.
В скором совсем времени достиг он благополучно роскошного Воромирова замка и был проведён, как гость долгожданный, в самые шикарные дворцовые палаты.
Не стал Борилев в облике своём шутейном здороваться ни с кем. Заместо этого заиграл он громко на гуслях среброструнных и, как шут липовый, принялся гостей чопорных музыкой задорной веселить. Смотрит он — рядышком с Воромиром-злодеем сидит-посиживает Милолика пребледная; очи долу она потупила, ни кусочка не ест, ни глоточка не пьёт, и настроение душевное у неё явно не алё.
А Воромир этот, наоборот, ухмыляется и то и дело на невесту свою, красавицу, жадно поглядывает. Гости же собравшиеся — всё дамы сплошь шикарные да лощёные господа — пьют и жрут аж до отвала и пребывают все в пьяном угаре.
Пригласил вскоре хозяин замка употчеваться чем чёрт послал и затейника-шута. Поел, попил Борилев там малость и рожу вдруг скорчил превесьма пакостную.
— Что, Самдуракголовасбурак, — Воромир его пытает, — неужели еда моя тебе не понравилась, а?
— Не-а, не понравилась…
— Что так?
— Да дерьмовая она у тебя, ага.
— Это как же прикажешь тебя понимать?! — полезли на лоб брови у хозяина. — Яства готовили мои лучшие повара. Обидно слышать такое, право…
— А вот спорим, что дерьмо? — Борилеву-то всё неймётся.
— Ну ладно, спорим. Чем докажешь?
— А ты завтра, когда в уборную тебя потянет, то не поленись и на еду эту глянь. Сам тогда и убедишься, что дерьмецом ты заправился. Уж не деликатесами ты, право, какать-то станешь. Ух-ха-ха-ха-ха!
Подколку сию услыхав, гости пьяные ну все как один жеребцами там разоржалися. Даже печальная дотоле Милолика усмехнулась чуток губами.
Одному лишь Воромиру-хозяину такая шуточка отнюдь не по нраву пришлась. Побурел он, словно рак, да по столу кулаком как жахнет.
Аж посуда вся на воздух взлетела от сего удара не слабого.
— Да как ты смеешь надо мною тут насмехаться, шутяра ты конопатая! — проревел бешено жених хренов. — Может, и невеста моя тебе не нравится, а?!
— Хэ! — осклабился в ответ шут гороховый смелый. — А чего, скажи, в ней такого прекрасного, когда она сидит у тебя словно расквася какая? Вона — бледна как смерть, и улыбочки на личике у неё даже нету.
— А ты попробуй, — уставился на шута князь тяжёлым взором, — может, развеселить её сможешь своими приёмами. Подарю я тебе за то… мешок золота!
— А что — изволь! Я охотно… — завёлся Борилев в пол-оборота, — На танец пригласить невесту твою можно, а?
Воромир кивнул, то ему разрешая. Ну а Борилев на гусельцах слегонца побренчал, подобрал мелодийку самую раздолбайскую и велел гуслям самим её играть далее. Выхватился он из-за стола, Милолику за руку — хвать, посередь залы её выволакивает и принимается с нею в обхваточку препотешно там танцевать.
Милолика-то, правда, танцевать совсем не хочет, а приходится, потому как Борилев её не пущает, а всяко-разно туда да сюда поворачивает, швыряет да бросает…
Гости же, наблюдая за сей уморной пляской, гоготали прямо отпадно.
Даже Воромир и тот в ухмылочке ехидной пасть свою ощерил. Понравилось ему, наверное, как отплясывал с его невестою шут бойкий Кащеев.
И в это самое время что-то вдруг в воздухе зазвенело, и превратился рыжий плясун-кавалер в прежнего царевича Борилева.
— А-ах! — пронёсся вздох удивления по залу.
— Обман! Волшебство! Подстава! — не своим голосом заорал князь адский, — Хватайте скорее этого негодяя! Держите его, мерзавца!
