Аристодем стал заходить во все дома подряд в Кипарисовом переулке, расспрашивая жильцов о Дафне, не видел ли кто-нибудь её, не заметил ли что-либо странное в тот день. В одном из домов раб-привратник сообщил Аристодему, что он обратил внимание на двух мужчин, тащивших за оглобли небольшую двухколёсную тележку гружённую хворостом. Раб подметал улицу возле ворот своего дома, когда эти двое с тележкой торопливо прошли мимо. Рабу почудилось, что из-под вязанок хвороста прозвучал сдавленный женский стон. «Впрочем, это мне могло и померещиться, – тут же обмолвился раб. – Может, я принял за стон скрип тележных колёс».
Лица тех двоих незнакомцев раб разглядеть не успел. Он только запомнил, что оба были бородаты.
Аристодем продолжил свои поиски и вскоре выяснил, что эту тележку с хворостом люди видели на соседней улице. Одна знатная женщина, полагая, что хворост везут на продажу, пожелала купить его. Но двое возчиков даже не стали с ней разговаривать.
– Они показались мне очень странными, поскольку прятали свои лица, – молвила эта имовитая особа при встрече с Аристодемом. – Никогда прежде я их не видела. Меня также удивило, что эти двое направляются прочь из города, так и не продав свой хворост.
Улица, на которой неутомимый Аристодем занимался своими расспросами, оканчивалась возле болотистой низины, примыкавшей к Спарте с северо-востока. Недаром этот квартал Лакедемона назывался Лимны, то есть «Болотный».
На выезде из города в ясеневой роще Аристодем обнаружил след от тележных колёс и отпечатки ног двух человек. След уходил вглубь леса, петляя среди деревьев. Как собака-ищейка, Аристодем шёл по этим следам, пока не очутился на берегу Эврота. Здесь след обрывался.
Почти у самой воды на пригорке виднелось чёрное пепелище от большого костра. Разрыв палкой золу и уголья, Аристодем обнаружил обгорелые спицы тележных колёс и две железных чеки, с помощью которых колёса крепятся к тележной оси. Ему стало ясно, что здесь злодеи спалили хворост и телегу, заметая следы. Дальнейший их путь пролегал по реке, на песчаном берегу явственно отпечаталась борозда от днища лодки, которую столкнули на воду.
С результатами своих поисков Аристодем пришёл к Горго.
– Ты полагаешь, что Дафну похитили? – Царица смотрела на Аристодема остановившимися глазами, одолеваемая недобрыми предчувствиями. – Ты так думаешь?..
– Я почти уверен в этом, – хмуро ответил Аристодем.
– Что ты намерен делать? – спросила Горго.
– Продолжу поиски, – промолвил Аристодем, не глядя на Горго. – Я должен разыскать Дафну, живую или мёртвую.
Когда Аристодем ушёл, Горго долго сидела на стуле с поникшими плечами, глядя глазами, полными слёз, на серебряную заколку в виде аканфа на своей ладони.
Леотихид пребывал в сильной растерянности, когда ему сообщили, что на обратном пути из Элиды Клеомброт внезапно разболелся и умер. Это известие принёс в дом Леотихида его тесть Амомфарет. Леотихид стоял, как вкопанный, и глядел на Амомфарета в каком-то оцепенении. Горестные восклицания жены и печальные сетования тестя с трудом доходили до сознания Леотихида, который оказался совершенно не готов к такому повороту событий.
Оцепенение Леотихида вскоре сменилось приступом острой ярости. Он накричал на жену и тестя, заявляя, что те рано хоронят Клеомброта. Мол, кто-то распускает дрянные слухи, а они и рады поверить этому! Леотихид отправился к дому Клеомброта, не желая верить в худшее.
Однако прохожие на улицах тут и там судачили о смерти Клеомброта, собираясь кучками. И когда взору Леотихида предстала толпа народа в траурных одеждах возле ворот Клеомбротова дома, то душа его задрожала от неизбывной тоски и отчаяния.
Леотихиду хотелось плакать, но он держался изо всех сил, видя, что Алкафоя, вдова Клеомброта, и оба его сына держатся с завидным спокойствием.
Эфоры, все пятеро, взглянув на безжизненное тело Клеомброта, заторопились обратно в эфорейон, ссылаясь на множество забот.
– Полагаю, уважаемые, со смертью Клеомброта у вас одной заботой стало меньше, – промолвила Горго, неожиданно возникнув перед эфорами. Затем, повернувшись к Леотихиду, царица громко добавила: – Гляди, эфоры и до тебя доберутся!
Леотихид побледнел под прямым взглядом Горго.
Эфоры принялись возмущаться, обвиняя Горго в злостных намёках и наговорах. Мол, не пристало царице Спарты вести себя подобным образом!
– Мы скорбим по Клеомброту вместе со всеми гражданами Лакедемона, – сказал Эфхенор. – Нами принято постановление об установке на площади мраморных статуй Леонида и Клеомброта.
Эфоры и впрямь привели с собой двух немолодых зодчих, которые разогревали воск над очагом, собираясь сделать посмертную маску с лица Клеомброта, дабы потом с неё воссоздать в камне черты безвременно усопшего брата царя Леонида.
– А статую Еврибиада вы тоже установите на площади? – с дерзкой усмешкой обратилась к эфорам Горго. – Ведь его дни тоже сочтены. Вот только кто станет снимать с мёртвого Еврибиада посмертную маску. Может, Динон?
