– Нечисть? Погибла? Да она еще больше расплодилась только. Наверх выйти нельзя, на каждом шагу какая-нить тварь, идешь и спотыкаешься. Хорошо, нас не трогают.
– Это новая нечисть. Погибла старая. А привидения есть. Мишка знает. В прошлую войну в туннелях у Парка Победы хоронили мертвых. Потом эти туннели закрыли. А сейчас они открылись, и мертвые выходят оттуда, идут по туннелям. Им нужна живая кровь.
Дежурный от страха аж посерел.
– Врешь поди. Это ж наша ветка – Парк Победы.
– Мишка не врет. Доберутся сюда – поверишь.
– Да пошел ты! Не дойдут они сюда, Горьковскую затопило!
Горшку приставучий дежурный порядком надоел, как надоело притворяться дебиловатым, говорить о себе в третьем лице короткими рублеными фразами. Когда-то это его забавляло, воспринималось как часть игры, как средство, помогающее выжить. Но за эти дни в Мишке что-то надломилось: паясничать больше не хотелось.
Дежурный между тем дошел до нужной кондиции: он дергался на каждый шум, постоянно оглядывался по сторонам.
– Мишка пойдет.
– Куда тебя понесло? Ночь же еще.
– Аркадьевна встала.
Дежурный дрожал от страха, но не признаваться же в этом юродивому?
– Ну и вали отсюда. Попросишь еще водички напиться…
Со стороны кухни действительно потянуло теплом: для поварихи день начинался рано.
– Мишка, хорошо, что пришел. Давай-ка, помоги мне.
Горшок Аркадьевне помогал частенько, просто чтоб не за так есть станционные харчи и хоть чем-то платить за приют.
За этим занятием его и застал Смотритель.
– Что, Михаил, тоже не спится? Раечка, чайку нам нальешь?
Горшок растерялся: желудок настойчиво требовал завтрак, но ждать его в компании Романа Ильича ему совсем не катило. Не по чину, как говорится, почет. Да и не хочется сейчас Мишке никого видеть. Разве вот что Аркадьевну. Горшок совсем не помнил свою мать. В детстве он часто представлял ее себе, придумывал, какая она может быть, в журналах выискивал женские фотки, выбирал самые-самые – вот она, его мама, точно такая же, красивая! Аркадьевна была кругленькой, маленькой, с хилыми беленькими волосиками, курносым носом и ласковыми глазами. И Мишка, впервые увидевший ее, взрослый, почти сорокалетний мужчина, вдруг понял: мама должна быть именно такой, с ласковыми глазами.
– Благодарствую. Я потом.
Мишка решил времени зря не терять: пока Ильич тут чаи распивает, разведать получше ближайшее к станции пространство. Нечисти он не боялся и в нее не верил, а от темноты у него было самое лучшее лекарство – фонарик-динамо, никаких тебе запасных аккумуляторов, главное – не выпускать его из рук. А потом и позавтракать можно. Аркадьевна поругается, что опоздал, но все равно накормит.
– Скажи, Аркадьевна, а за что ты так Витьку Лазарева невзлюбила? Только честно. Ведь не за то же, что он на мужа твоего похож?
– И за это тоже, наверное. А вообще… Бездельник он. Вон, Горшок, юродивый, а и то старается, мне помогает, ребятам. А этот только жрать горазд.
– Ты уж больно строга к нему, свое дело он знает, и хлеб отрабатывает. Да и Лизка моя… Любила же его за что-то?
– Ильич, ты как ребенок маленький, прям слово. Любовь зла – полюбишь и козла, забыл, что ли?
– Это точно. Ведь что только я ей говорил, как ни убеждал… Старый я стал, Раечка, старый и грустный, как ослик Иа. Может, и вправду мне на покой? Пусть Витек порулит, раз так рвется? А?
– Ослик Иа… Да нахрен Витьку этот руль сдался! Тут работать надо, пахать. А ему бы только и рыбку съесть, и… Тьфу, прости господи, на это самое сесть! Так что, не рыпайся.
– Не рыпайся… Легко сказать. А если этот чудило наворочает чего? Чую, опять он куда-то влез. Что-то готовит, таится.
– Да, засуетился, я тоже заметила. Горшок вот – вчера, кажись, было? – ему срочно понадобился. Не просто так, дело какое-то. Ты бы спросил нашего юродивого, чего это Витек забегал.
– Да я пытался. Молчит, как рыба об лед.
– А давай я спрошу. Ты ж начальник, а я – Аркадьевна, кормилица, – женщина засмеялась, – у нас с ним своя любовь. Ты в чуланчик спрячься пока, а я сейчас его кликну, наверняка где-то рядом обретается, голодный, чай. Эх, досталось видать, болезному – всегда есть хочет. А наложишь побольше – давится. Не, никогда ничего не оставляет, всегда чашку аж вылижет, мыть после не надо. Только чую: не лезет уже в него, объелся. А час пройдет: «Аркадьевна, нет пожевать чего?»
На перроне Горшка не было. Дежурный, задремавший было – утренние часы самые тяжелые, – встрепенулся.
– Эй, Антошка, тут юродивый наш шатался, где он?
– На нем волки срать уехали! – Антон все еще дулся на Мишку, напугавшего его до смерти, а потом бросившего одного на пустой платформе. Да и Аркадьевна появилась совсем некстати.
Смотритель вопросительно глянул на повариху.
– Ну?
– Нету его, куда-то умотал. Антоха, охальник, говорит – на нем волки срать уехали. Разбудила я его, так и злится. Ну, не далеко ушел, появится все равно, голод не тетка. Что, пошел уже?
– Да, скоро побудка. Арбайтен.
– Спал хоть немного сегодня?
– Какое там. Старик, говорю же, – Смотритель улыбнулся, – бессонница.
Роман Ильич не стал говорить, что сегодня спать ему помешали воспоминания. Лиза…
