Царица поверженная полностью

Басс натянуто поклонился. Он был старше прочих командиров и фактически принадлежал к поколению Цезаря.

– Басс уезжает в Рим для заслуженного триумфа, – с гордостью объявил Антоний. – И ты непременно расскажешь всем в Риме о сегодняшней церемонии, да?

Басс удивился:

– Что? Да, если ты… хочешь этого, благородный Антоний.

Очевидно, он думал, что Антоний не собирался оповещать Рим о своей восточной свадьбе.

– Да. Да, именно этого я и хочу. Будь добр, не забудь.

– Как тебе угодно.

– А теперь, – громогласно возгласил Антоний, привлекая всеобщее внимание, – я хочу объявить о своем свадебном подарке. – Он развернул свиток и начал читать: – Царице Клеопатре моим повелением передаются следующие земли: Кипр, Западная Киликия, побережья и морские порты Финикии и Иудеи – за исключением Тира и Сидона, – центральная Сирия, Аравия, бальзамовые рощи в Иерихоне и права на добычу битума в Мертвом море.

Все разговоры мгновенно стихли. Я уловила всеобщее потрясение и гнев.

Антоний свернул свиток, вложил мне в руки и простер над ним свои ладони:

– Это твое. Все твое.

Я поняла, что он передал мне не только бывшие владения Птолемеев, отошедшие к Риму, но и территории – такие, как Иерихон, Аравия или Мертвое море, – распоряжаться которыми сам не имел законного права. Передал гораздо больше, чем я просила.

– Благодарю тебя, – произнесла я, ощущая, как сгущается вокруг атмосфера враждебности.

Пора было уходить в наши покои. Большая компания проводила нас до дверей, и двери закрылись, однако для остальных свадебный пир не закончился. Снаружи доносилось пение свадебного хора:

Ликуй, счастливый жених, свадьба твоя свершилась – Та, о которой мечтал ты, ныне твоя навеки! Лик ее дивный ясен, любовью светятся очи. Тело твое, о невеста, счастье сулит без меры, Глаза твои, о невеста, нежному меду подобны.

Собою радуя взоры, любовь свой свет проливает На ту, что обликом дивным прекрасна и совершенна. Тебя, о жених счастливый, сподобила Афродита Жены, коей нет подобной средь жен в нашем мире сущих.

Голоса смолкли, и я услышала удалявшиеся шаги. Мы остались одни.

Антоний поднял вуаль, открыв мое лицо.

– Да, это правда, – сказал он. – Другой подобной женщины не сыскать во всем нашем мире.

Он поцеловал меня, и на сей раз я не отстранилась.

Стоя перед постелью, я призналась ему, что боюсь, поскольку теперь не та, какой была раньше. Тяжкие роды близнецов оставили неизгладимый след, и я со страхом думала о том, как воспримет он эту перемену.

– Не пугай себя глупостями, – сказал Антоний, взяв мое лицо в свои широкие ладони. – Ты родила их от меня и для меня. Все, что связано с ними, для меня драгоценно.

Я думала, что забыла его, но оказалось, что нет. У тел своя особая память, и мое тело прекрасно помнило все, что относилось к его плоти.

Как жила я четыре года в разлуке?

Всю ночь, в промежутках меж нашими соитиями, я вставала и выглядывала на темную равнину, простиравшуюся за дворцом, на звездное небо. Созвездия выглядели здесь иначе, чем в Александрии. Ночное небо Антиохии, каким оно было в конце осени, навсегда останется для меня священным воспоминанием: оно неотделимо и от восторга воссоединения с Антонием, и от радостного осознания того, что мы на это решились.

Первые несколько дней я пребывала в особом состоянии ума: я пыталась по-настоящему осознать, что я теперь действительно замужем. Казалось бы, что это меняло, но на самом деле тот символический обряд поменял мое самоощущение. Почти все мои тридцать три года я была одинока – безжалостно одинока. Да, я любила, и меня любили; да, я проводила ночи с Цезарем, а потом с Антонием, но это ничего не меняло: если сложить все дни, проведенные с обоими моими возлюбленными, получился бы от силы год. Один год из тридцати трех. Я рожала детей и воспитывала их одна, я правила одна, ибо Мардиан и Эпафродит, при всей их ценности, оставались лишь советниками и слугами.

Теперь у меня появился муж – постоянный спутник в любви и, что немаловажно, в политике. Это было непривычно и порой ощущалось как некое приятное отягощение – подобно золотому свадебному ожерелью на шее. Оно красивое и очень ценное – но оно не кажется естественным.

Нельзя сказать, что с Антонием трудно жить. Я уже знала, каким он может быть услужливым и уступчивым, знала, что его способность воодушевляться позволяла превратить любой заурядный день в праздник. В этом заключалась часть его очарования. Но теперь наши планы должны согласовываться, наши цели должны быть едины; мы никоим образом не должны отрываться друг от друга, ни один из нас не имеет права сказать другому: «Делай как знаешь, мне безразлично». Теперь мы стали несказанно важны друг для друга, а значит, находились в огромной зависимости.

Правда, именно к такому я и стремилась. Или думала, что стремилась. А Антоний так воздействовал на меня, что если возникали сомнения, то рядом с ним они исчезали.