Эти простые безыскусные слова оказались красноречивее всего, что я когда-либо читала, и мигом затмили все литературные ухищрения.
Однако главный сюрприз ждал меня впереди. Мне было невдомек, что Антоний уже в Египте и письмо послано мне из гавани. Я же откладывала его так долго, что к тому моменту, когда закончила читать, автор уже приближался к моей спальне.
Услышав шаги и звук открывающейся двери, я ощутила раздражение – ну, что еще такое? Мне хотелось перечитать письмо, поразмыслить над ним. Поднявшись, я выглянула наружу, в темную переднюю, и позвала:
– Хармиона?
Кто еще осмелится явиться ко мне без приглашения в такой час? Ответа не было. Накинув на себя одеяние, я шагнула через порог.
Кто-то стоял там, лицо было сокрыто низко надвинутым капюшоном.
– Кто ты такой? Как ты сумел миновать охрану?
Судя по росту, мужчина. Он молчал.
– Кто ты? – повторила я. – Отвечай, или я позову стражу!
– Неужели ты меня не узнаешь? – послышался такой знакомый голос.
Откинув капюшон, Антоний устремился ко мне и заключил в объятия, крепко прижав к себе.
Ответить мне удалось не сразу: во-первых, не было слов, а во-вторых, он страстно целовал меня в губы.
– Я больше никогда не покину тебя, – твердил он между поцелуями. – Клянусь моей душой.
Я смогла высвободить одну руку и коснуться его лица. Это действительно он, а не призрак, вызванный моими чувствами, блуждающими в грезах и сновидениях.
Взяв Антония за руку, я подвела его к кровати, куда мы тихо присели. Моя александрийская постель не видела его почти пять лет. Долгое время мне приходилось спать в ней одной.
– И я не отпущу тебя, – прошептала я. – У тебя была возможность убежать. Теперь ты должен остаться здесь навсегда.
– Для меня нет иной реальности, кроме этой, – ответил он.
И я с радостью приняла его обратно – в мое сердце, в мою постель, в мою жизнь.
Iacta alea est. Жребий брошен. Как Цезарь перешел Рубикон и ступил на запретную территорию, так и Антоний отплыл по Средиземному морю на восток, в Египет, навстречу своему предопределению, своему будущему, своей судьбе.
К утру эта весть не только вышла за пределы дворца, но и распространилась по всей Александрии: Марк Антоний снова здесь. Но в качестве кого он прибыл? Римского триумвира, мужа царицы или царя Египта? Как к нему относиться? К счастью, самого Антония это, похоже, не волновало: ему достаточно было быть здесь, а остальные пусть думают о том, как его называть, или о том, каков его официальный статус.
– Как это по-восточному, – сказала ему я, когда он отпустил запинавшегося слугу небрежным взмахом руки и словами: «Называй меня как хочешь, лишь бы не дураком». – Ты знаешь, мы любим недосказанность.
– Поэтому римляне и считают вас увертливыми.
Он подошел к окну и выглянул на манящую гавань, на зелень воды, плавно переходящую в голубизну неба. Там, где они соприкасались, возникало изумительно нежное смешение цветов. Судя по взгляду Антония, это зрелище доставляло ему удовольствие. Он поднял руки над головой и потянулся.
– Когда мне пришлют с корабля мои вещи, я надену их. – Он все оставил на борту. – А пока, пожалуй, поношу платье твоего отца, если оно у тебя сохранилось.
Конечно сохранилось. Как я могла выбросить память об отце? Это была уютная домашняя туника, которую отец носил в своих покоях, в кругу близких. Мне почему-то запомнилось, как он, одетый в эту тунику, играл с нами, детьми, в настольные игры или читал. Хоть и домашняя, она была расшита золотом: Птолемеи не носили одежд без украшений.
Надев ее, Антоний попросил привести детей.
– И ведь одного я еще не видел, – напомнил он мне.
Вбежали близнецы. Александр прыгнул на отца и попытался взобраться вверх, как обезьянка, а Селена обняла его колени и закрыла глаза.
– Ты привез пленных врагов, а? – спросил Александр. – Они в клетках?
– Ну… я не взял их с собой, – признался Антоний.
– Но ведь ты привез их много, правда? – вскликнул Александр. – А что ты с ними сделаешь?
– Я пока не решил, – сказал Антоний. – Порой это самое трудное.
– Может быть, нам их съесть? – Мальчик взвизгнул от смеха. – Сварить похлебку!
– Да ты, я вижу, хоть маленький, а кровожадный, – отозвался Антоний. – И откуда в тебе такое? Нет, вряд ли из них получится хорошая похлебка – слишком уж тощие и жилистые. – Он повернулся к Селене. – Ты ведь не хочешь супа из парфян, а?
Она покачала головой и скорчила рожицу.
– Они гадкие на вкус.
– Ты права. Сам не пробовал, но уверен, что вкус у парфян гадкий.
Антоний поднял глаза на няньку, вынесшую младенца.
У маленького Птолемея Филадельфа были топорщившиеся на макушке волосики и яркие, смышленые темные глазенки. В ту пору он как раз научился улыбаться и дарил улыбки всем и каждому. Его отец, конечно же, вообразил, будто это предназначено исключительно ему.
