– Какой чудесный ребенок! – твердил он, рассматривая дитя с нескрываемой гордостью. – Только вот его имя – неужели мы не можем найти что-нибудь более… личное?
Я взяла ребенка: ему уже исполнилось шесть месяцев, он все вокруг примечал и тут же ухватил меня пухлыми ручками за волосы.
– Я пыталась, но бесполезно. Вы, римляне, по части имен начисто лишены воображения. У вас их всего-то около двадцати, а поскольку они служат и фамилиям, в итоге на выбор предлагается пять. Как звали твоих братьев – Луций и Гай? Так просто.
– Ну конечно, а Птолемей Филадельф – невесть как оригинально. Как надпись на монументе.
Я положила малыша и стала смотреть, как он осваивает новое для него искусство ползать по полированному полу.
– Надеюсь, прозвище появится само, – сказала я. – У него такие блестящие глазки… Может быть, что-то вроде этого…
– А если тебе непременно нужен монумент, пусть «Монументом» и прозывается, – ответил Антоний со смехом. – Еще у него волосы как перья – жаль, что мы не можем назвать его Erinaceus, Дикобраз.
– Вижу, твое воображение целиком заполнено Марками и Антониями. Я никогда не допущу, чтобы моего сына называли Дикобразом.
– Может быть, александрийцы дадут ему прозвище, как Цезариону, – предположил он. – Кстати, а где Цезарион?
– Скорее всего, ездит верхом, – ответила я. – Он без ума от своей лошадки. В его возрасте это естественно.
На плоских подступах за восточными городскими стенами находился ипподром – арена для конных состязаний и тренировочные площадки, соединенные с царскими конюшнями. Я правильно предположила, что Цезарион там, и так же не ошиблась, подарив ему замечательного коня. Он назвал ее Киллар в честь коня, укрощенного греческим героем, и с тех пор почти забросил дворец ради конюшен.
Он резво скакал вдоль изгороди, крепко сжимая конские бока длинными ногами и направляя животное коленями, а не уздечкой. Киллар чутко реагировал на подававшиеся таким образом команды и делал повороты, повинуясь легкому нажатию колена. Потом так и не заметивший нашего появления Цезарион подал корпус вперед, что было сигналом к еще большему увеличению скорости. Конь перешел в галоп, Цезарион же припал к его шее. Со стороны могло показаться, будто всадник и скакун срослись в единое целое.
Я заметила одновременно с Антонием: это сам Цезарь, его манера ездить верхом! Так он скакал в последний день, когда мы были вместе…
Воспоминание яркое, но горькое, отозвалось мгновенной болью в груди, однако вознаграждением за боль стала материнская гордость: сын следовал по стопам великого отца.
– Цезарион!
Я помахала рукой, привлекая его внимание. Потом повернулась к Антонию и увидела изумление на его лице.
– Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу это снова, – тихо промолвил он, не скрывая потрясения. – Воистину, тени возвращаются к жизни.
Внизу на поле Цезарион, смещая свой вес назад, постепенно замедлил бег Киллара и направил коня в нашу сторону, с любопытством глядя на нас поверх конских ушей. Вблизи его сходство с Цезарем не так бросалось в глаза, ибо пряталось под мальчишеским лицом. Глубоко посаженные глаза не были ни настороженными, ни усталыми, их не окружали морщинки, юная кожа гладкая. Однако контур его губ уже указывал на решительный характер.
– Матушка, – кивнул он мне и плавно соскользнул с коня. – Приветствую тебя, триумвир.
Он узнал Антония, но не понял, как следует к тому обращаться. Он даже сомневался, уместна ли в данном случае улыбка.
– Ты прирожденный кавалерист, – сказал Антоний с искренним восхищением.
Цезарион улыбнулся:
– Ты так думаешь?
Он был польщен, но пытался это скрыть.
– В самом деле. Будь ты на три или четыре года старше, я бы поговорил о тебе с командирами, с Титием или Планком. Сколько тебе лет, четырнадцать?
Он прекрасно знал, что мальчику двенадцать, но хорошо представлял себе, как приятно в двенадцать лет услышать такое.
– Нет, мне… мне будет двенадцать в следующем месяце.
Цезарион подтянулся.
– Ах вот как! – воскликнул Антоний. – Ты давно перерос ту ящерицу. Помнишь ее?
– Еще бы! – отозвался Цезарион совсем по-мальчишески. – Она умерла в прошлом году.
– А мы привезли говорящего ворона, – сообщил Антоний. – Только мне не нравится то, что он говорит.
– Почему?
– Потому что это либо бессмысленно, либо неприлично.
Воцарилось молчание. Оно затягивалось, но тут Антоний улучил момент – так он делал в бою перед тем, как устремиться в атаку, – взял меня за руку и произнес:
– Твоя мать оказала мне честь, выйдя за меня замуж, хотя я обычный человек, не царского рода. Я не богоподобен, как Цезарь, но я очень хорошо знал его. Мои воспоминания о нем восходят к временам, предшествовавшим его прибытию в Египет, и, возможно, я смогу рассказать тебе о нем что-то интересное. Я знаю о нем даже то, чего не знает твоя мать! И я научу тебя военному делу – всему тому, чему учил меня он в лесах Галлии и на поле Фарсалы. Я думаю, Цезарь одобрил бы это. По существу, я и женился на царице именно для того, чтобы вернуться сюда – к тебе и к Александрии.
Он со смехом повернулся ко мне.
