– Да, – ответила я. – Просто присела и задумалась.
– Глубоко, видать, задумалась, если не заметила, как стемнело.
– Так, надо было поразмыслить.
И это было правдой: когда смиряешься с неизбежностью, после первого приступа сожаления и горести приходит спокойствие.
– Что тут? – Он потянулся и взял свиток, развернувшийся, как длинная лента.
– Философские стихи. Эпафродит принес вместе с отчетами казначейства.
Антоний хмыкнул, зажег еще несколько светильников и углубился в чтение.
– Странный все-таки человек этот Эпафродит, – промолвил он через некоторое время. – Цифры – с одной стороны, поэзия – с другой. Но тот, кто написал это, кем бы он ни был, смотрит на жизнь неверно. – Антоний покачала головой. – Бедный.
«Это мы бедные, – хотела сказать я. – Ты не понял, что это про нас?»
Антоний снова хмыкнул:
– Знаешь, а вот на сей счет он, пожалуй, прав.
– Насчет чего?
– А вот, послушай:
«И так иди, ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим.
Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей.
Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем.
Все, что может рука твоя делать, по силам, делай…»[19]
Тут он говорит верно: это все, что мы можем делать.
Надо же, Антоний нашел даже в этом мрачном тексте счастливые строки. Он положил свиток, взял меня за руки и заставил встать. Мы молчали и просто стояли, прижавшись друг к другу.
Мы были вдвоем на крепостной стене, никого, кроме нас, и с нами наша любовь – истинная, глубокая и неизменная.
– Дорогая, давай последуем совету Екклесиаста и выпьем немного вина, – сказал Антоний и отпустил меня, чтобы взять кувшин и чаши.
– Чтобы возвеселилось сердце? – спросила я.
– Воистину так, – ответил он, наполняя чаши.
Таков Антоний: и в обыденности, и в невзгодах он всегда умел отыскать радость. И даже сейчас его чары не помрачились.
– Посланец Октавиана, госпожа, – доложил Мардиан, заглянув из-за угла резной ширмы слоновой кости в мой рабочий кабинет.
Он произнес это обыденным тоном, и никто не заподозрил бы, что мы сгораем от нетерпения в ожидании новостей. Хоть каких-нибудь новостей о происходящем.
Я встала:
– Только что прибыл?
– Даже дорожную пыль с плаща не отряхнул, – ответил Мардиан.
Молодой воин и впрямь был весь в пыли, но я отметила, что он не простой солдат, а военный трибун. На сей раз Октавиан направил ко мне гонца рангом повыше.
– Приветствую тебя, – сказала я. – Что велел передать нам Октавиан?
Посланец стоял навытяжку и старался скрыть тот факт, что внимательно присматривается ко всему для последующего доклада Октавиану.
– Госпожа, император Цезарь желает сообщить тебе, что он приближается к границам Египта и в настоящее время остановился в Рафии.
– Ах да, Рафия. Примечательное место. Помнится, много лет назад именно в битве при Рафии Птолемей Четвертый впервые использовал против своих врагов из Сирии не только греков, но и природных египтян. То был поворотный пункт в нашей истории. – Я посмотрела на молодого человека. – И что же, Октавиан надеется, что этого не повторится?
– Это было бы благословением для всех нас. Мой командир просит тебя приказать гарнизону Пелузия сложить оружие.
– А почему он решил, что я отдам подобный приказ?
– Потому что, как он говорит, ты сама предложила ему обойтись без кровопролития.
– Так-то так, но только он на мое предложение не ответил, и я резонно решила, что оно отвергнуто.
Отсутствие ответа было равнозначно ответу отрицательному. Да и что ему оставалось после истории с Тирсом?
– Напротив. Мы лишь хотим, чтобы ты подтвердила свои миролюбивые слова делом, пропустив нас через Пелузий.
Я рассмеялась.
– Его нелюбезный отказ отвечать сделал это невозможным, ибо возбудил определенные… сомнения в чистоте его намерений. Боюсь, теперь я не могу ему доверять.
Как будто раньше я могла.
– То, что он предлагает, и ведет к преодолению недоверия. Ты должна показать, что твое предложение было искренним и что ты действительно стремишься избежать кровопролития.
– Молодой человек, а ты знаешь, в чем именно состояло мое предложение?
– Нет, этого он мне не рассказывал.
– Так и думала, – отозвалась я, но рассказывать ему не стала. – Больше он ничего тебе не поручал? У тебя нет для меня послания?
– Он послал тебе это, – промолвил посланец, открывая кожаный мешок и извлекая небольшой ларец.
Я открыла крышку и увидела внутри два предмета: монету с изображением сивиллы и сфинкса и печать с одним лишь сфинксом.
– Если он собирался озадачить меня, то цель достигнута, – сказала я, рассматривая печать.
– Он велел сказать тебе, что монета отчеканена во времена Цезаря, а печать – его собственная. По примеру сфинкса, имеющего отношение и к тебе, египтянке, и к нему, ибо это его эмблема, император предлагает тебе разгадать загадку: «Тайна вместит двоих».
