– Тихо, прекратите! – сказал Антоний. – Я не хотел ваших слез. И уж тем более не собираюсь вести вас в бой, не рассчитывая на победу. Я говорю о том, что как бы ни судили боги, они не в силах лишить меня чести, пусть даже я паду.
Его слова обескуражили солдат. Говорить накануне битвы о своей смерти – не лучший способ воодушевить воинство. И зеленые юнцы, и закаленные ветераны растерянно переминались с ноги на ногу.
– Сражайтесь, как сражались сегодня. Тогда завтра мы снова соберемся в этом зале, и от наших победных кличей содрогнутся своды, словно при землетрясении! – воскликнула я, выступая вперед. – Веет ветер победы. Я разговаривала с богами: Исида не оставила нас, нет, она защитит! И Геркулес поднимет грозную палицу в защиту своего потомка.
Я схватила руку Антония, подняла ее и обвела собравшихся взглядом:
– Разве ваши командиры не носят перстни с изображением Геркулеса? – Я знала, что Антоний раздал такие знаки своим людям. – Он придаст вам сил!
Соратники столпились вокруг Антония, заверяя в своей преданности. Снова грянула музыка, полилось вино.
Снаружи, на улицах, по-прежнему было пусто.
Жду в спальне. Темно, горит одна лампа. Хармиона раздела меня, сложила и убрала мое платье, как делала сотни, тысячи раз. Я натянула через голову ночную сорочку, словно и вправду собираясь спать, поднесла к лицу металлическое зеркало и при тусклом свете увидела в нем свои глаза, не подведенные, не подкрашенные. В них не было ни радости, ни страха. Разве что легкое любопытство.
Да, я любопытна. Только это и осталось. Но ждать недолго: ответ на последний, самый важный вопрос я получу уже завтра.
Однако идет Антоний… Я должна прерваться.
Он ступил в комнату, принеся с собой свет.
– Почему так темно? – пробормотал он.
С помощью своей лампы он зажег все светильники, включая разветвленный канделябр в углу. Пока он делал это, я выскользнула из-за письменного стола, перебралась на кровать и накрылась одеялом.
Я смотрела на него, когда он двигался по комнате: по-прежнему несгибаемый, полный силы.
– Пора отдохнуть, – промолвил Антоний, снимая доспехи и тунику.
Он сделал это сам, не стал звать Эроса.
– Через несколько часов я надену вас снова, – сказал он своим доспехам, положив меч и кинжал поверх стопки.
– Оставь их, – сказала я ему, раскрывая объятия.
Он пришел ко мне, как бывало сотни и тысячи раз. Мы повторяли то, что мы часто делали раньше. Ничего исключительного. И в самой ординарности было нечто успокаивающее.
– Ты говорил с детьми?
Лишь этот вопрос прозвучал как нечто новое, отличавшее наш разговор от прочих.
– Да. Только что. Мне пришлось нелегко.
Завтра детям предстояло покинуть свои покои и укрыться в специально подготовленных помещениях.
– Им тоже, – отозвалась я.
– Для них это станет игрой, – возразил он. – Дети любят тайные ходы, убежища и казематы.
– Зачем тебе понадобилось столько света, если мы собрались спать? – спросила я. Мне вовсе не хотелось вставать и гасить лампы.
– Потому что я хочу посмотреть на тебя, – ответил он, чуть отстранившись. И не добавил: «В последний раз».
– Тогда смотри, – растроганно отозвалась я.
Антоний всмотрелся в мое лицо внимательно, словно читая книгу.
– Четыре года твое лицо заполняет мой взор, – произнес он. – Это все, что я видел и хотел видеть.
Я не сдержала улыбки.
– Выходит, Октавиан был прав? Он говорил, что триумвир не видит ничего, кроме Клеопатры, и его мир съежился до размеров царицыной спальни?
– Это искажение действительности. Я сказал, что ты заполнила мой мир, а не затмила его. Напротив, благодаря тебе я многое стал видеть яснее.
Не нужно было говорить о том, что он делал ради меня: я все понимала без слов. Наглядевшись на мое лицо, Антоний закрыл глаза, подался вперед и поцеловал меня.
Мы крепко обнялись и долго лежали, не разжимая объятий, пребывая уже за пределом страсти. Потом я сказала то, что должна была сказать:
– Завтра, когда ты уйдешь на битву, я с Мардианом, Ирас и Хармионой отправлюсь в мавзолей. Но мы не запремся там окончательно, пока не получим вестей о том, чем завершилось дело. Если во дворец вступит Октавиан, он не застанет нас живыми и не получит мои сокровища. Чтобы избежать ошибки, мы должны условиться о сигнале, с помощью которого ты дашь мне знать об исходе битвы. Если я не услышу труб и крика: «Анубис!» – мы скроемся в усыпальнице и поступим, как задумано.
– Почему «Анубис»?
– Потому что все прочее – мое имя, твое имя, «Исида» или «победа» – может выкрикнуть кто угодно, но никому не придет в голову призывать Анубиса. Нельзя допустить ошибки. Иначе мы можем умереть, не зная, что Октавиан разбит.
Как я ненавидела это слово – «умереть».
– А если он победит, мы все равно умрем, но время и способ нашей смерти выбирать не ему.
– Да. – Антоний поник головой.
– Хватит на сегодня об этом, – сказала я.
– Странно, как много раз я готовился к смерти, – промолвил он. – В Парфии, в Паретонии… Тогда друзья не дали мне довести дело до конца, а теперь об этом рассуждаешь ты, моя жена.
Мне вдруг показалось, что он видит во мне бесчувственного вестника смерти. Но ответить я смогла лишь одно:
