Выпросила княжна погулянье на берег Яузы, мало ей в саду отеческом гадать показалось сейчас и свои берёзки завивать, как в отрочестве бывало. И няньки и девушки с нею пошли, и бабка-кликунья, и мамка-хранительница. Анна Романовна, конечно, ну, и дядьки батюшкины. (Братья-то по своим делам до зорьки где-то пропадали). Только их не видно было из-за зелёной первой пелены. Сидели, к подушкам привалившись, и бока грели на разгулявшемся солнышке, княжескую дочку блюдя. Своих-то невест они давно просватали.
– Ну и вот, Солнышко садится! – княжна Варвара поднялась легко из сырой травы, с полотенца льняного, руки воздела к небу, и очи светлые прищурила. – Ночь скоро!!! А мы и всех яиц не съели… Дурочки! Пошутила я! Какие яйца, когда… воля такая…
И правда, потянуло с реки большим сырым охватом тумана, а в ним – волнением особым.
– Идёмте венки кидать!
– Варя! – крикнули кто-то из мамок, напоминая об осторожности, и вереницею за ней, лёгкими ножками босыми по шелковистому песочку тропы сбегающей, повизгивая и окликаясь, кинулась стайка девушек.
Дядьки вышли, поглядели сверху, что всё мирно, и удалились за обрез берега, слыша всё, что творилось внизу, у воды. Но девицам не мешали своё право творить.
Река здесь лениво переваливалась через камушки, чистая, сладкая, холодная ещё. Шелестела себе напевно. Девушки переступали по камням прибрежным, пили из ладошек, умывались. А как стало солнце закатываться далеко на северо-запад, за холмы, завели песню. Вроде и весела она была, про суженого, а – утопиться тянуло…
Неказисто как бы венки плыли, качаясь, о течения малые спотыкались, задевая за камешки, крутились и намокали, и ветки лозинок к ним приставали, и рыбки прыгали из глубины, играя пузырьками, и свечечки в них мерцали и гасли, и вовсе это не было похоже на дивное чудо пророчества всей судьбы девической её…
– Таня! Что там? Застрял, как будто! – всплеснув белыми руками, княжна подоткнула атласный подол лазоревого летника за красный шёлковый кушак, и ступила сама в речку, свой венок вызволять. Ворчливо подумав, что не по правде гадание получится всё равно, потому как нужно в одной рубахе быть, и власы чтобы не в косе, а так, рассыпаны, и уж точно пояса никакого… Быстро развязавши кушак, распустив ленту накосника, хоть чем-то поправивши непорядок, она немного утешилась.
За нею и все полезли уже смело, и плескались, кричали негромко, смеялись, а венки тем временем плыли и кружились… Огоньки мерцали по всей дали, темнело.
Озябнув и устав комаров отбивать, озлилась княжна, пожелала домой идти. Девушки достали еловые веточки и запалили огнивом, у мамки-старушки бывшем, дымком кровопийц отгоняя.
Дымки костров на том берегу дальнем манили неясно чем, и пахло волей, волей… Возгласы, песни, всплески в камыше доносились. Там тоже тешились молодые. Попросту, деревенские, видно… Бегают себе как хотят, простоволосые, босые, в исподних рубахах, и никто им не указ. Но не позволила княжна себе унизиться завистью к ночному их развлечению, грубоватому и откровенному, и решительно отряхнула мягкие стопы от песочка, вправляя их, влажные ещё, в маленькие атласные башмачки, отбросила тяжёлую, растрепавшуюся немного косу за плечо, и решительно поднялась звать всех своих домой.
– А Василий-то за тобой следил, сестрица.
Уже в тереме, вздохнув свободно и покойно, пока курились за наличниками можжевеловые венички, вся свежая и довольная, и не довольная в то же время, княжна Варвара присела, предоставив косу, упавшую до полу, к причёсыванию Татьяне.
– Князь Василий…
– Хватит с меня! Ты-то уж прекрати о князе Василии!!!
– Душенька, да я…
– Гребень подай другой! Набралось всякого в косу нынче, самой не справиться, помоги, Таня. И не говори мне об нём!
Татьяна умная была девица, не зря матушкою к дочке приставлена. Гребешок черепаховый с полки подобрав, нежно за волосы госпожи взялась, а приговаривать не прекратила. Но уж по-другому.
– Красавица ты у нас, Варвара Васильевна. Вот и зарятся на тебя все. А кто б не позарился!
– Все? – она обернулась, волосы распущенные придержав в кулаке.
– Все! – утвердительно заявила Татьяна, нежно вернув её головушку в прежнее положение, и осмотрев водопад волос, на пол возлегший…
– Таня! Мы ведь сегодня с тобой покумились. Душенька, скажи мне. Ты теперь мне всю правду говорить обязана! Правда ль, что за Василия Голицина меня выдают?! – извернувшись, она схватила округлое запястье «подруги понарошку» и заглянула ей в глаза.
– Голубушка моя, Варенька… Да я и так тебе ни разу не солгала, что ты.
– Не лукавь, Танька! Как есть, говори!
– Прочат за него, так и есть. А и хороший молодец, чего ж....
– Молчи!!! Молчи! Что я венок-то кидала, зачем! Пошто гадания эти, если за меня решили, за меня судьбу сотворили… – она уткнулась в подол, расшитый цветами и птицами. И зарыдала горько.
