Проводя его через мовные государевы сени, Охлябинин накинул ему на плечи длинный атласный халат с соболиными отворотами. Затем отворил дверь в государеву опочивальню, пропустил вперёд. Босые ноги Федьки ступили на ковёр. Единственная свеча горела на столе, мерцали «золочёные таврели»36, расставленные для неоконченной игры… Федька понял, что дышать не может. Наткнулся на прищуренный взгляд Охлябинина.
– Не сметь! Не страшись ничего, об своей службе помышляй только, а я тут по соседству буду! А более никого, и даже возле самих покоев. Голоса своего не таись… С Богом! – шепнул князь и вышел, но не туда, откуда они явились, а через всю спальню в дверь другую. Пошёл за государем, понял Федька. Тут все мысли и даже чувства его остановились.
Высокая фигура царя возникла в проёме приоткрытой двери. Полуобернувшись на пороге, он негромко говорил о чём-то Охлябинину, отдавая ему только что снятый халат. Затем вошёл, дверь за ним затворилась. Иоанн был в длинной белой льняной рубахе, со свечой в руке. Подошёл к столу, поставил свечу, и снял с себя серебряный крест на цепи, положил тут же, на зелёный бархат скатерти. Обернулся к Федьке, как бы с разрешением кинуться себе в ноги.
– А ну глянь. Боишься меня?
– Не боюсь.
– Отчего же дрожишь? – царь не поднимал его с колен, разглядывая, плутая по волосам, по щеке горячими пальцами, по приоткрытым губам. Голос его снова изменился на затрепетавшие Федькины ресницы. – Нежели я страшнее смерти, Федя?– он склонился, подхватил его под мышки и рывком заставил подняться, обнял ладонями белое его лицо. Целовал в губы. Пробовал… Под ладонями царя с Федькиных плеч сполз на ковёр халат. «Как в бою», вспыхнуло в сияющей пустоте, его перетряхнуло ледяной дрожью и швырнуло в жар невыносимый, и он ответил горячо на глубокий поцелуй, понимая, что – умеет! – и только… Царь обнимал его, точно пил всего, прижимая к себе, с тихим стоном исходящего терпения запустил под шёлк задранной рубахи быстрые сильные руки, задыхаясь резче и радостнее, обжимая звереющей лаской полной мерой отзывающуюся на всё Федькину красоту, как будто и ждал и не ждал такого желания встречного. Вот только Федька собою не повелевал, само отвечалось… Подчиняясь, поднял руки; рубаха слетела, и царь мягко свалил его на пол, обнимал и целовал непрестанно в шею и губы, и трогал всего словно пламенем, до лютой ломоты от ожидания и неизбежности, и тут Федька застонал, не сдержавшись, и вцепился леденеющими пальцами в широкие твёрдые плечи царя. Испугался его сорвавшегося голоса и блеска глаз над собой, приняв за гнев… Завладев Федькиной рукой, царь отстранился, заставил обнять своего змея, сжать в кулаке так, как хотелось, его предельную упругость, чтоб медленно ходить.
– А ну глянь…
Федька опустил взор к своей руке, покраснел, задохнулся.
– Поворотись! – единым выдохом Иоанн опрокинул его на живот, отступил на миг – сорвать и свою рубаху, отшвырнуть в сторону. Обнял собой, накрыл горячей тяжестью, не испытанной доселе бесстыдностью прижатой наготы, терзая именами сладкой ласковой похоти. Нежданно в душном мучительном тумане безволия своего Федька почуял, что слушается, отзывается всем собой на безмолвные уже желания-движения царя. Да будь что будет! Глубочайше вздохнув сходу несколько раз, он исполнил совет своего наставника, «дабы боль всяко возможно приуменьшить, и тем обоим усладу наибольшую оказать», и не успел даже испугаться как следует, так скоро угасла эта боль. Шелковистое на удивление, горячее, и твёрдое и нежное сразу, ошеломительно долго и глубоко водвигалось в него, пока не пронзило всего до тихого крика предвестием райской смерти, но многоопытен и вправду был Иоанн, упредил его прыть, крепко держал, но он всё ж взметнулся, без соображения от дива дивного и чуда чудного37, только что с ним сделавшегося, так что даже силой порыв этот не сдержал царь.
Отпустил ненадолго, разглядывал, гладил, к себе развернув, и губы его и руки подрагивали, и он шептал, что Федька – шельма, сласть адова, непослушный, своевольный, об себе прежде заботящийся, и всё это такой ласковостью обдавало, как и поцелуи его, не утолившегося так скоро. Раскинувшись, головокружение упадка и лёгкую боль от ссадинок на коленях испытывая, Федька повиновался снова.
Подумалось, что больше не вынести. О пытках осуждённых подумалось, но там слуги слуг пытали по приказу, а тут, его – сам… От мысли этой взметнулся снова, но был уложен властным толчком в грудь, а перед взором стояла до гнусности благостная рожа дядьки, и навязчивый добрый шёпот: «Ласки государя прерывать не вздумай, боль за наслаждение выдавай, а невмоготу станет, так не тяни, ликом к нему обратись и проси, чтоб устами тебе ублажать его дозволил!».
Шла ночь, Охлябинин слушал стоны Федькины, то глуше, то ярче, уже по третьему разу, и к ним добавилась тихая брань царя. И, через стоны опять же, Федькины ответы. Холодея неизвестностью, он приблизился вплотную к двери, силясь различить настрой и разобрать слова.
