Иоанн заносил что-то в рукописи, прерываясь, вперивая взор прямо в него, расположившегося напротив за малым столом, под стойкой осьмисвечного шандала, опять с книгой. Иоанн наказал ознакомиться. Но, убегая непрестанно то в беседу его с Борисом, то в свои скачущие мысли, он ничего толком не прочёл. Пришлось начать страницу заново…
– Федя, не надоело ещё чтиво? Вижу, утомился.
– Я-то не утомился, – отвечал с улыбкой, – хотя, иную книгу читать – легче у Кречета отмахать палашами полный день! Сто потов сойдёт, покуда вникнешь… А Кречет опять шипеть станет. Всё бухтит, как ему тебе работу заказанную сдавать, когда ученик где-то пропадает через раз.
– С утра завтра едем на Опричный двор. Там разомнёмся как следует. Скорей бы переехать! И я захряс тут в палатах, с лета без роздыху… Кроме перьев да ложки во длани ничего не держал. Разогнуться хоть от дел некончаемых, слушаний, толковищ … Этак и правда разучишься, с какого хвоста на коня взбираться, с какого конца копие метать… Покажешь, чему обучился! А сейчас отпускаю тебя, до завтра делай, что желаешь.
Он медленно бережно закрыл драгоценную книгу, вышел из-за стола, приблизился к Иоанну, тоже отложившему перо, откинувшемуся утомлённо в кресле. Опустился на ковёр, так знакомо пахнущий шерстью, взял свободно свесившуюся его руку, прижался к ней щекой. К жёсткой её твёрдости, набухшим венам, к холоду тяжёлых перстней, вдохнул веяние терпкости, скрытого гула крови и ладана, до головокружения.
– Соскучился я по тебе, царь мой…
Казалось, Иоанн не слышит. Только рука ожила, пошла блуждать по Федькиным волосам, привычно и размеренно. Тогда прижался он лбом к Иоаннову колену, к ломкой мягкой шелестящей золотой тафте. Глаза закрыл. Тишина сгустилась, встала вязким тёмным мёдом, ожила постепенно отдалёнными и близкими шорохами, шёпотами тяги в слуховых оконцах, поскрипываниями, постукиваниями, постанываниями деревянных уборов, отголосками мерного шага дворцовой стражи, и там, снаружи, протяжной перекличкой караулов…
– Тихо-то как… Хорошо…
На его шёпот отозвались пальцы Иоанна, заползая ласково и уверенно в тёмные пряди. Мир исчезал, сливаясь с бесконечной предзимней ночью, пропадая весь… Нет, не весь: в сине-чёрной пустоте мысленного взора высветились только одно – рыжие огни терема дома, где его ждали. Уходя, воевода простился с ним до скорой встречи, а он просил передать матери и жене, чтобы не волновались, если ночевать не приедёт. Воевода кивнул понимающе.
– Что же ты, Федя, домой не собираешься? Отпускаю ведь.
Так это было сказано, что он не смог солгать в ответ.
– Нет сил от тебя отойти. Велел ты делать, что пожелаю. Так вот, я остаться желаю. Тревог на тебе множество великое, ни на миг не смолкают, я же вижу… Измотался ты, государь, изводишься, сколько дней уже… Нет мочи бросить тебя одного.
Рука в волосах его замерла, плавно сжимая в горсти шелковистую густоту.
– Но уйду, если прикажешь. Только прежде мяты с чабрецом заварю и принесу. Кого тебе на ночь кликнуть?
Иоанн принудил его голову подняться, всматривался в лицо, разглядывал, и черты его менялись, прояснялись задумчивым удивлением.
– Кто ты? Что ты такое? – он склонился ближе, обводя пальцами Федькины брови, и скулы, и губы, и впадинку подбородка. – А вот тут боженька палец приложил…
– Никто я, ничто я… Я тот, кто любит тебя.
Железная длань сжала его плечо, всё опять переменилось в облике, загоревшись решимостью.
– Идём! Идём со мной. Покажу тебе кое-что.
Вскочив с ковра, Федька направился за Иоанном. Они прошли в опочивальню, им навстречу согнулись в поклоне спальники, готовящие к ночи царскую постель. Иоанн велел им выйти прочь, и они удалились через одёжные комнаты в свои сени, забрав с собой прибирающего там Восьму. Дверь закрылась. Всё стихло. Иоанн поманил за собой, они оказались перед занавесом из иранского алтабаса511, широким, подобранным кистями крылом нависающим над резным дубовым узорочьем стены, в пролёте между боком изразцовой печи и дверью в одёжную… Федька не вполне успел заметить, на что Иоанн нажал. Целый квадратный кус дерева вдавился в толщу стены, ушёл вглубь и отплыл в сторону, и за ним открылась кромешная пустая тьма.
– Подай фонарь. И ступай за мной. И – тишина!
Федька молча повиновался.
