Внизу в сенцах возникла возня, появился Петя, братец мужнин, поклонился матери и невестке, и его усадили за стол. Ввалившийся с ним Терентий, пристроив хозяйскую и свою одёжку, отправился в людскую, отобедать с дворней. Из теремной прислуги боярыня Басманова оставила при себе и Настасью, и та обедала с ними тоже.
– Пост завтра начинается. Потому сегодня чревоугодничаем! Угощайтесь, дорогие, помолясь.
Посреди стола благоухали щи с курятиной, Арина Ивановна принялась разливать сама. Внесли пирог. Сладостный дух печева с потрошками разнёсся всюду.
– Помоги Бог терпящим бедствия, помоги тем, кто голодает, и прости нам довольство наше, и за него благодарение наше прими… Завтра заутреню надо бы посетить. Случиться может, что наши не воротятся на ночь из Кремля, так мы сами сходим.
После такого напутствия кусок не лез в сдавленное горечью горло, княжна испугалась не сдержать слёз, но деверь Петя уминал обед за обе щёки, только вздохнул порывисто с досадой, что опять не подашься никуда дальше двора, и княжна приказала себе успокоиться. Тем более что каша пшённая с луком и грибами, приправленная коровьим маслом, восхитительна была.
– Молочка вон выпей…
Княжна послушно приняла полную кружку. И сама не заметила, как опустошила.
После небольшого отдыха свекровь опять не оставила, позвала приданное разбирать, не поели бы мыши, не отсырело ли, мало ли что, дом-то и для неё незнакомый. Добротный, большой, но будто не для обычной жизни, для стойбища ратников сделан, и как тут быть… Даже кошки нет.
– А у вас там, в Елизарово, матушка, кошечка есть?
– Была… Да пропала летом. Долго была… Куда подевалась, бог весть! Ушла из дому помирать, верно. Я звала её, звала…
Помолчали. Княжне подумалось, что можно бы уговорить свекровь взять из дому Мусеньку.
– Да уж ладно. Всякой душе своё время приходит…
Княжне показалось, что та всплакнула, быстро, беззвучно, без горести, а так… привычно.
– У нас в Верхнем Стану целых три… А я скучаю по ним. Привязалась за лето прошлое. Мусенька цветы есть любит. Такая забавница, сжуёт ромашку, а носик в жёлтой пыльце!..
– От нас же недалеко. Хорошо! Летом матушка ваша там живёт?
– Да, там. И её Москва доканывает, если честно, последнее время… Ой, а тут не пятно ли?..
– Быть не может, всё проглядели, чисто было.
– Да, чисто… Мы в деревне нашей всё добро на палатях храним, на столбах. А для приданного целый прируб выстроили. А у вас там какая речка есть?
Так, сам собой, блуждал разговор их и вытек на пологие Ярославские возвышенности, от рек и озёр на леса перекинулся, и тут Арина Ивановна разговорилась, а княжна заслушалась, незаметно отвлекшись от терзавших навязчивых раздумий.
–… А всякую траву на свой час собирают, не абы как. Василёк – до полудня, на растущей Луне; Иван-да-Марью – до восхода, на восьмой Лунный день… Одолень-траву – так и вовсе ночью, не простой, Купальской, росной, и тут уже с подходящим наговором… Вот я думаю, хорошо бы нам к весне домой вернуться… Фрол Фролыч с нашими уже доехали, конечно, – она вздохнула. – Там и терем ваш готов совсем, заждался молодых хозяев.
Княжна слушала, смотрела на плавные взмахи её рук, на красу её жгуче-иконописных черт, и горесть, залегшую по лицу, как по земле овраги светлым вечером. Затворили последний осмотренный сундук. Тем временем начало смеркаться, они вернулись наверх. Зажглись кое-где требуемые по хозяйству лучины и фонари. Теперь свекровь позвала её к себе в горницу, перебирать прикупленный на днях на торге рассыпной жемчуг, заняв девушек досмотром всего остального сонма добра для шитья на половине княжны.
– И рада я не знаю как, навидаться спешу с Феденькой, и с Алексеем Данилычем, а… Душно мне тут, Варя. Податься некуда – одни кучи заборов да народа. А нищих сколько! Да собак… Дым, дым всюду. Воронья над городом несметно! А Неглинка грязна, что канава сточная. Оно понятно –где толпа и торжище, там и сору, и нечистот всяких… А я приволье, чистоту, тишину люблю… Правда ли, что есть такая служба государева – соколов выращивать и ворон от Кремля гонять научать?
– Правда, есть, я сколько раз сама видала, как они в небе дерутся. Воронятники в воронами. Только перья чёрные летят!
– А охоту соколью видела?
– Охоту – нет… Батюшка всё обещал нам с братьями, да так и не получилось, он всё время при царевичах, с ними и охотится. Вася уж больно цветисто расписывал нам тут, как они с кречетами в поле на зайцев выезжали. А мне и хочется глянуть, и нет. Опасаюсь, вместо красоты соколиного лёта, в себе сердечного стеснения – вдруг отвратит вид, как сокол беззащитную живность бьёт? И кровь, опять же…
– Вот и я не хочу. А ведь уточки или зайчатины отведать все мы любим, да? А глядеть – ни-ни. Я вот, кажется, и курице голову отрубить смогу только по крайней нужде, ежели больше некому, чтобы с голоду не помирать…
– А царица, говорят, охоту очень любит, сама на коне скачет, верхом, точно воин, из лука стреляет, ничем загонщикам не уступая, и даже на кабанов с государем ездит. Сколько же в ней смелости!
