А Федька отсыпался бесстыдно. Валялся, тянулся и услаждался уже не только травами, но и пирожками, хитро пост обходящими, горяченькими, приносимыми ему в постель. И молоком. Государь распорядился, а он и не противился. И как-то на второй день, когда его покидала несносная боль во всех жилках, и круговерть в голове, и страшащий мрак внутри таял, уступая законные права всегдашним хотениям, он поддался сладкой лёгкой дрёме, и как наяву увидел Петьку, и матушку… Шла она к ним, воскидывая руки, потому что как раз сейчас он пояснял черенком травины какой-то, зелёным быстро сохнущим соком из неё, на ровном льне скатерти ход битвы при Судоме. Но Петя спорил, и своим пальцем стирал-размазывал штрихи зелени, больше забавляясь, вызывая брата на потасовку. А ему досадно было, ведь какова была победа! "Княгиня-матушка! – семеня за нею, как утица за лебедью, вещала Марфуша. – Уж сколько разов толковала им, что не можно на скатертях праздничных битвы начертывать, да всё напрасно! Не стелили б так рано."– "Да не княгиня я…" – мягкий голос матушки пробудил его.
– Вот Петька дурень, – промолвил он, глубоким вдохом прерывая светлое и томительное почему-то видение детства.
– Федь, ты чего? Давай-ка подыматься, сокол мой. Не отлежал ещё бока-то?
Мгновенно приходя в себя, он откинул одеяло и осмотрелся.
Он уплёл трапезу, не озаботившись даже на короткую рубаху накинуть чего ещё. Новости, которые ему меж тем сообщал Иван Петрович, буднично так, о том, чем вакхичекий выход его окончился, доходили с трудом.
– Надолго мы тут?
– Эт ты меня пытаешь?
Дожёвывая пресную лепёшку с брусничным вареньем и запивая слабым мёдом, Федька не спеша выходил из забытой приятности сновидения последнего.
– Так вот, Федя, едва ты не уморил нас с Данилычем, – отходя к окошку, за которым по-прежнему то лило потихоньку, то морозило хмуро, Охлябинин крякнул, поводя итог.
Но ничего не ответил Федька. Гулкая Ночь всё ещё билась в его грудину, изнутри, и это было тяжело.
Государь появился из боковой двери. Охлябинин тут же кратко откланялся.
Он стоял, потупившись в узор ковра, и ощущал всем телом оживание.
– Непогода нынче. Подойди, Федя. Глянь, что тут видишь.
Федька приблизился к низкому широкому квадратному столу, перед коим в кресло широкое, не праздничное, поместил себя с удовольствием государь. Отвёл за ухо упавшую прядь.
– Ежели твои – чёрные, побьёшь ли меня? – государь смотрел чуть мимо доски на его голые длинные стройные ноги, в нерешительности как бы – и так величаво! – переступившие.
Фигур оставалось совсем мало, Федька растерялся.
– Пешки у меня одни, да конь, против твоих двух.
– Внимательнее глянь. Пешка в игре – наиглавнейшая фигура может быть.
Федька чуть не подпрыгнул, увидав, что остаётся шаг всего до обращения его пешки в ферзя на вражеском поле, и уже руку поднял шаг этот сделать, но радость сменилась отчаянием горьким. Едва родившийся ферзь тотчас падёт под броском белого коня, его стерегущего.
– Не можно мне так – ферзя жертвую!
– Ну так и жертвуй! Тебе иного пути нет. Не станешь ходить – признавай поражение.
– Обманываюсь, чую, а в чём, не пойму! Тебе шах, государь, – изъяв с доски пешку, и заменив её ферзём, в предвкушении подвоха, Федька с гримасой боли наблюдал пожирание всей своей надежды конём царя.
– Ну? Теперь видишь, что жертва оправдана?
– Да чего уж тут видеть… Я всего лишился, двинуться никуда не могу более.
– Это как – всего?! Жив ещё король твой. А ведь гляди, и я недвижен теперь. Подставил ты ферзя не просто так, шахуешь мне, на что я должен тебя непременно сожрать. А после уж коня моего твоя вторая пешка бьёт. И что в итоге, зришь? Да, заперты мы оба с тобой получились, точно в клетках, ни шагу никуда. Кони наши уйти не могут – тогда королей без защиты бросают. Короли же тоже не ходоки – под шах попадают тут же. А что сие означает?
– Ничья, как будто. Только вот не понять, победа ли обоих?
– И что проку в такой победе. Разве что не мертвы обое.
– Ни живы, ни мертвы. Мир, да поневоле… Так, что ли?
– Так. А польза в том, что, покуда не проиграна партия, право имеем новой расстановкой игру продлить.
Так, всё так, и сказ о том, как один ферзь королём сделался, нам обоим известен. Но то – сказки. А нам жить сейчас.
– Федя.
Он вдруг приятно почуял свою свободу под подолом короткой рубахи. Приблизился, опустился к ногам государя, и дождался дозволения взять и целовать руку его.
– А кто тебе о непогоде-то сказал?
Губы Федькины замерли, и он сам весь как помертвел, и отполз тихонько на заднице по ковру, страшными распахнутыми зелёными очами на него глядя.
И молчал. И государь тоже молчал.
– Нешто не помнишь ничего, Федя?
Отчего же… Помню.
– Помню… Как будто матушка звала меня. Плох я был совсем, да, государь мой? – еле вытолкнул из себя.
– А про чёрный Огонь Велеса что говорил, помнишь же?
– Нет, государь мой… – прошептал он, начав заново сотрясаться глубинной дрожью.
– Неужто не помнишь ни слова!.. – так горько падали вопросы, мукой мученической будто бы сожалея о его нынешнем беспамятстве. – Да как же так, Феденька!
