Крылов подскочил на месте, но Хвостов остановил его решительным жестом:
– Господа! Стихи отменные, но – в них я не повинен! – запротестовал Иван Андреевич.
Державин поднял бокал:
– За удачную шутку!
Вино выпили, но Шишков, перечитав про себя послание, оглядел присутствующих.
– Однако ж кто шутник? Уж не граф ли Дмитрий Иванович?
– Мой однофамилец?! – усомнился хозяин. – «Комар жил у татар иль казар; вдруг волк к ним в двери – толк. Давай кричать и комара кусать…» Уж больно ладно для Дмитрия Ивановича.
– Это стихи графа! – развеял туман тайны всезнающий юноша Степан Петрович Жихарев.
– «Комар жил у татар иль казар…» – покрутил в удивлении головою Гаврила Романович.
От стихов графа Хвостова спасения не было, приносил стопами для публикаций в «Чтениях».
– А у меня басня недавно сочинялась, – сказал Крылов.
– Иван Андреевич, порадуйте!
Баснописец чуть отодвинулся от стола и читал не вставая:
То была «Демьянова уха». Басне еще предстояло стать знаменитой, поэты же пришли в восторг от заключительных строк:
Тут уж никому не надо было объяснять, чьи сочинения тошнее тошного.
В литературных забавах забыли о войне, а война – это прежде всего дорога.
Государственный секретарь Шишков выехал из Петербурга тремя днями позднее императора Александра.
Царская коляска была удобной на тракте, но тракт скоро кончился, и пришлось из коляски под орлом пересесть в крестьянскую телегу, ехать на перекладных.
В селении Видзы грязи были такие, что телегу не смогли вытащить. Ночевал к крестьянской избе. Утром узнал, что здесь, в Видзах, пережидает бездорожье цесаревич Константин.
От Свинциян до Вильны – лошади были не в силах везти даже одного человека – Александр Семенович большую часть дороги шел рядом с телегою, а это ни много ни мало двадцать пять верст.
В Страстную неделю и тяготы радуют – Пасха заслуженней. Авось трудов и молитв ради помилует Господь.
Оттепель сжевала красоту снежного покрова, деревья потемнели, но среди ветвей, замерших в безветрии, таилась весна. Само счастье.
– Пушкин!
Дима Маслов – «наш Карамзин» – и Саша Бакунин – брат несравненной Бакуниной – махали ему, торопя.
– Уходят!
Пушкин успел увидеть снежинки, замеревшие в воздухе, и кинулся в Лицей, к заветным окнам. Здесь были сразу все: лицеисты, учителя, дядьки.
Под окнами побатальонно шли лейб-гренадёры. Чёрные кивера с высоченными чёрными султанами. Гренадёры они и есть гренадёры. Огромные ружья на плечах будто игрушечные.
Среди провожающих государь, его высочество Константин, Аракчеев, старец фельдмаршал Салтыков и многие, узнаваемые и неизвестные, всё генералы, всё камергеры.
Государь со свитою были далеко, а близко от Лицея стоял одинокий генерал. Молодой, но почему-то в очках. Стоял возле кареты, заложив руку за спину.
– Это Остерман! Остерман! – Серж Ломоносов проталкивался через товарищей, чтоб сообщить всем услышанное среди учителей.
– Крот! А кто он, твой Остерман? – спросил Гревениц, барон-ботаник.
– Ты, кроме своих гербариев, знать ничего не знаешь! – возмутился Крот. – Остерман – герой сражения у Чарнова! Герой Пултуска, Прейсиш-Эйлау!
Горчаков, стоявший рядом с Пушкиным, шепнул:
– Природная фамилия Остермана – Толстой. Он из бедных Толстых, но Фортуна посмотрела в его сторону. Бездетные братья Остерманы передали ему, дальнему родственнику, свой графский титул, фамилию и несметные богатства… Сей генерал из строптивых. Он подал в отставку в тот самый день, когда Барклая де Толли пожаловали чином генерала от инфантерии. Не стерпел умаления заслуг Голицына. Голицын произвёл разведку и решил провести войска по льду пролива Кваркен. Но командующим назначили Барклая. Уже три года, как в отставке.
Правдолюб Вольховский сказал громко:
– Станет горячо, и Остерман будет не среди зрителей, а впереди солдат в гуще врага!
– Я слышал, граф тоже едет в Западную армию! – сообщил Крот-всезнайка.
– Да кем же?! – удивился Вольховский.
