– Волонтёром! Лишь бы в трудный час с армией быть!
Пушкин тронул Горчакова, Вольховского, Пущина:
– Смотрите! Смотрите!
Впереди тяжёлых орудий, среди обер-офицеров, ехал прапорщик. Лицом, как девочка.
– Он старше нас года на два! Не больше! – Пушкин даже подпрыгнул от несправедливости. – Ну, что бы нам не родиться позавчера! Ему быть участником – великой истории, а нам – зубрилами латыни.
– История и на нашу долю что-нибудь оставит, – сказал невозмутимый Горчаков.
Перед сном, уже в дортуаре, Пушкин разговаривал через перегородку с Пущиным.
– Я нынче читал историю Квинта Руфа, о битве Дария с Александром Македонским. Ты помнишь великолепие, коим окружал себя Дарий? В походе за ним шли маги, певшие гимны, триста шестьдесят пять юношей в пурпуре – по числу дней. Вели коня Солнца, в золоте. У самого Дария плащ был расшит золотыми соколами, а его акинак покоился в ножнах из огромного драгоценного камня. Пущин! Ты меня слушаешь?
– Как же тебя не слушать? Интересно…
– Смехотворно, Пущин! Великолепие идущих на войну – смехотворно. Десять тысяч копьеносцев Дария имели стрелы с золотыми наконечниками! Сами копья у них были в серебре. Шестьсот мулов и триста верблюдов везли царскую казну! Ты только представь себе всё это! Полное пренебрежение к противнику. Среди войска находились царица-мать, царица-жена… А что сказано о войске Александра? Люди и кони его отрядов не блистали золотом, но медью и железом!
– Наполеон носит шинель солдата.
– Наполеон – воин. Нам будет трудно, – согласился Пушкин. – Но мы – русские. Ты видел, какие у нас гренадёры?!
– В штыки победим! Но теперешняя война любит пушки. Наполеон – артиллерист.
– Ах ты господи! Хоть бы присниться самому себе в бою… Тебе что снится?
Пущин вдруг засмеялся тихонько.
– Наша горничья.
– Пущин! Она совершенство! Ты видел, какая у неё грудь! – И страшно рассердился. – Скоро война, а мы о прелестях. Пущин, давай помолимся. Сегодня не будем больше говорить. Слышишь, как бухают сапоги нашего стража… Помолимся! Я помолюсь о мальчике-прапорщике. Пусть будет жив! Пусть вернётся с Георгием на груди.
И тишина. И шопот молитвы. Шаги дядьки.
Нырнув в постель, Пушкин слушал шаги, и в полусне ему чудилось: война шагает. Это война… По долам, по горам. И прапорщик на коне, с личиком девицы.
Все, кто ехали в армию, словно подрядились вымерить, сколь глубоки грязи на дорогах Российской империи.
Благодетель Алексей Кириллович войну ненавидел, военную братию презирал, но коли желаешь для собственных отпрысков достойной жизни, службу в армии не обойдешь, не объедешь. В России, коли эполет не нашивал, путей к высоким чинам нет, сгинешь, задавленный ворохами бумаг, в какой-нибудь соляной конторе.
Лев и Василий отправились на войну с благословения благодетеля. Посему имели двух возниц, дядьку Терёшку, по две верховые лошади, по два крытых возка и фуру, запряженную парой.
С таким обозом не поскачешь, хотя Василий и уговаривал старшего брата гнать на перекладных. Постоялые дворы быстро охладили молодые порывы. Станционные смотрители лошадей давали с разбором. Ездоков по дорогам снует множество, все с чинами, а пуще того с гонором.
Долгая дорога без приключений не обходится. Однажды ночевали в монастыре, в деревянном, в бедном. Заказали молебен во здравие на полгода, дали сто рублей братии на пропитанье, угостили игумена семушкой, икрой.
В ответ: суровость и никакого тепла. Но часа в четыре, в самую темень, монашек поднял братьев и привел в пещерку. В пещерке икона, лампада и черная дыра в замурованной двери.
– Здесь наш затворник. Иеромонах Савва. Покличьте, может, сподобитесь, благословит.
Постояли братья перед черным оконцем, не смея окликнуть затворника. Знали – Иисусову молитву надобно прочитать, но каково с прозорливцем говорить, коли на войну идешь. Лучше не знать, чёт тебя ждет или нечет. И услышали:
– Мордарий! Мордарий!
– Вот он я! – откликнулся монашек.
– Большая война у мирян-то приключилась?
– Слава богу – покойно.
– Нет, Мордарий! Какой теперь мир! Сам видишь, генералов ко мне привел.
– Святой отец, мы – прапорщики! – Василий обиделся, а в ответ ласково:
– Генералы! Поплачу о тебе, и о брате твоем поплачу. Омою слезами беды, раны… Вы уж друга-то своего, пресветлого царя, не оставляйте!.. Ваш род пуповиною с русской землей сросся.
– Помолись о нас, старче! – Лев, напуганный престранными речами затворника, пятился вон из пещерки, но Василий на колени встал, коснулся чубом земли.
– Поплачу! Поплачу, милые! По-пла-чу-у!
«Поплачу!» – эхом гукало по подземелью, но из пещеры выскочили – лес им покричал: «Поплачу!»
В смятении уезжали из монастыря. Целый день друг другу ни слова. Молились про себя. А искушение тут как тут.
С очередной станции сбежали спозаранок, клопы не дали уснуть. Грязь на дороге по втулки колес, а потом ничего: пошли пески, лошади рысили в свое удовольствие.
Солнце поднялось сверкающее. И вдруг – буран! В единую минуту сделалось темно, снег крутило, ветер силился повалить кибитки.
Возницы остановили лошадей.
