Александр благодарил шурина, но ему иное было нужно. Он приехал посмотреть в глаза Екатерине Павловне. И только.
Уединиться удалось за час до обеда. На обед приглашены Председатель Комитета тверской военной силы Кологривов, начальник ополчения генерал-лейтенант Тыртов. Люди нужные, но не близкие.
В первые же мгновения, как остались одни, Екатерина Павловна, в порыве тревоги, счастья, нежности целовала и целовала руки брата.
– Александр, твое мужество прекрасно!
Ее склоненная головка, родная, единственно родная, показалась ему беззащитной.
– Ты помнишь? Ты помнишь? – спрашивал он.
– Помню! Помню каждое дыхание наше.
Они знали, о чем говорят. О первой, о тайной их встрече в Павловске, на острове, когда им открылось… Когда им открылось…
Он затаил саму жизнь в себе. Ждал – глаз. Она подняла голову, и о беззащитности – речи не могло быть. Он смотрел в синеву глаз ее, в синеву бездонную, в синеву, в которой Бог, но как в зеркало. В этом зеркале его собственная синева не отражалась, сливалась с ее синевой.
– Я верю в тебя, – сказала Екатерина Павловна. – Только – ты! Я знаю о письмах нашей матери, она и мне писала. Я знаю о Константине. Ты не примешь послов того, кто желает быть властелином земли. Он – супротивник Богу и разуму. Мир признает над собою не власть, но любовь.
– Я слушаю, я слушаю! – прошептал Александр.
– Что бы ни произошло, о тебе будут молиться, тебе принесут сердца, полные благодарности.
– Барклая армия ненавидит, – сказал Александр.
– Ненавидят немцев. Русские всегда спешат умереть, а твои немцы не дают им быть такими скорыми.
– Но кого поставить? Генералов-героев? Багратиона? Он не уступит поле боя, покуда у него останется хоть один солдат. Раевского? Ты слышала – сей герой попер на пушки с обоими сыновьями, а младшему – одиннадцать! Остермана?! Точно такой же. Его любимая команда: «Стоять». Это когда по каре бьют картечью.
Оба подумали о Кутузове и промолчали.
– Ты поступил мудро, покинув армию.
Александр улыбнулся виновато, горькая складка обозначилась под нижнею губою:
– Мудрец – мой ритор. Мой дубоватый Шишков.
Екатерина Павловна вдруг рассмеялась.
– Твой дар оценят черев века. Когда-нибудь из миллиона возможностей единственную будут высчитывать машины – оракулы времен грядущих. Но ты, имея перед собой наилучшее, выбираешь изумительной интуицией своей вернейшее. Всем понятно: Государственным секретарем должен быть Блистательный Карамзин. Ты тоже в этом убежден! И отдаешь должность – смешному, глупому Шишкову. И что же! Всякий манифест, сочиненный этой ходячей древностью, – возбуждает в твоих подданных чувство любви к тебе, стремление идти и победить.
– То, что нынче я с тобою, – старания, и весьма отважные, нашего адмирала. Он написал письмо, где обосновал: государь в грозный час для отечества должен быть опорой всему народу. Настойчивый старик. Подсылал ко мне Аракчеева, подсылал Балашова. Три подписи под его пространным посланием.
Екатерина Павловна смотрела на Александра чуть покровительственно, и были в ее взгляде недоумение и вопрос.
Он положил руку себе на грудь. И вдруг поцеловал ее высочество в височек.
– Адмирал думает, его взяла! А мое смирение вот где, – и, не отрывая глаза от глаз Екатерины, продекламировал: – «Ради бога, не поддавайтесь желанию командовать самому!.. Не теряя времени, надо назначить командующего, в которого бы верило войско, а в этом отношении Вы не внушаете никакого доверия!»
Память у него была потрясающая.
Он достал из потайного нагрудного кармана ее письмо, Екатерина Павловна побледнела, порозовела, реснички у нее захлопали:
– Ваше Величество! Любовь, одна любовь – движитель моей дерзости.
Он опустился на колени перед нею.
– Господи! Не карай Россию за грех любви моей.
Она ласкала его волосы, дотрагивалась пальчиком до бровей, до губ.
– Ты была жестока, но права. В Москве, когда я сходил с Кремлевской лестницы, полы моего мундира были зацелованы до мокроты. И не то дорого, что мне кричали: «Ангел ты наш!» Катенька, это надо было пережить: они обнимались, совершенно чужие друг другу. Они целовали друг друга. Они любили друг друга – меня ради.
Екатерина Павловна отерла платком испарину на его божественно прекрасном челе.
– Катенька! Этой любви нужно быть достойным. А у нас – Боже Ты мой… Наполеон идет на Москву, потому что до Москвы пятнадцать переходов. И не идет на Петербург, ибо переходов двадцать девять…
– Ты победишь его! – Екатерина Павловна поднялась.
– Подожди! – Он смотрел и смотрел в ее глаза. – Ты веришь в мою победу?
Её лицо просияло. И он вдруг спросил, краснея:
– Нет ли у тебя какого старца?..
Екатерина Павловна нахмурилась. Поняла и не приняла. Заглядывать в будущее царям пристало, но это – малодушие.
– Есть баба.
У бабы были за час до полуночи. Не монастырь, не скит. Справный крестьянский дом. Пахнущие чистотою полы, половик через горницу. В углу иконы, освещенные лампадой. Под иконами – баба. О таких русские говорят: яблочко наливное.
– Генерала привела? – спросила баба Екатерину Павловну.
– Царя.
– Ишь ты!
