– Вот тут стоит коровник на тридцать коров, в нём тридцать коров, а рядом сеновал с сеном до весны на тридцать коров. Малость. И Ганна с Карим ваши. Себе в убыток. Но и меня поймите, детей малых двое. Их молоком кормить, то бишь поить, надоть. Ах да, забыл уточнить – коровы двухлетки. И производитель… Бык. Бычище. Вот такущий, как я прямо. Рядом.
Николай Николаевич в надкушенном яблоке червячка нашёл, скривился.
Зря, Пётр Христианович вечером у мужиков своих цены узнал. Корова нормальная стоит пятнадцать рублей на ассигнации. Очень хороший бык или вол может и тридцать стоить. Лес на коровник ещё рублей тридцать и бригада строителей, чтобы за пару недель отгрохать небольшой коровник, ещё полста рублей. На самом деле чуть больше пятиста рублей и выйдет, а если пятьсот рублей на серебро, так и вообще то на то выходит.
Про сено и говорить не стоит. Мелочь. Сейчас пуд ржи стоит пятнадцать – двадцать пять копеек в зависимости от сезона. Три тысячи пудов ржи можно за эту собачку потребовать. Даже представить себе такую гору зерна сложно. Эверест настоящий. И это горбатое худющее недоразумение. Где Ганна и где сорок пять тонн ржи.
– Карл Генрихович? – с надеждой последней в плачущем уже голосе обернулся Курдюмов к управляющему Бауэру.
– Ein Moment. – Калькуляторы, а нет, арифмометры в глазах у Кальтенбруннера пенснявого.
– Карл Генрихович?! – Чуть не подпрыгивает сосед.
– Я. Это можно. – Кто больше обрадовался, Брехт или Курдюмов, ещё посчитать в децибелах надо.
– По рукам, Пётр Христианович!
– По рукам, Николай Николаевич!
У народа на Руси издавна ведётся,
Сколько гостя ни корми, все равно напьётся.
Пока ехали к царскому родственнику, проигравшему всё свое состояние, а потом и приданое жены, Пётр Христианович решил закинуть удочку в самое рыбное место.
– Герр Бауэр, lieber Карл Генрихович, а не возьмётесь ли вы продать остальных моих собачек. Вам десять процентов, ну, десятая часть от общей суммы сделки или всех сделок. Часть денег можно строительным лесом и досками. Можно также кирпичом, из коего можно печи класть.
– Пф, – сказал немец-перец-колбаса.
– Это я или не я? – попытался уточнить граф.
– Пф. Я. Гойсподьин графф…
– Можно по-немецки.
– Найн. Нуйжно учит язык.
– Гут. – Язык это хорошо. Говяжий в сметанно-чесночном соусе. Ещё грецкого ореха добавить и обжарить с грибочками. Сказка.
– А сколько лес?
– Много.
– Я. Много – карашо.
– Очень много.
– А чтой строит?
– Пф. – Пётр почесал затылок под лисьим треухом. – Сорок пятистенков. Один большой барак, ну, дом длинный на пятьдесят человек. Большую конюшню. Амбар с глубоким подвалом. Сыр чтобы вызревал. И здание типа склада, где можно разместить… А, ладно. Где женщины будут крахмал из картошки получать. Ну и свинарник, свиней на сто.
– Пф! Пф! Я, дас ист фантастиш. – Ну почти. – Ja, das ist eine ernsthafte Konstruktion[12].
– А то!
– А рабьёчий?
– Зима ведь…
– Я, винтер, зима. Понимать. Я искать вам управляющий. Много работы, много считать.
– Согласен. А сколько стоит управляющий?
– Пф. Десять рублей серебром в неделя.
– Десять?
– Десьять.
– А, один раз живём. Заверните.
Как раз за разговором и подъехали к селу Дубровицы – вотчине графа Павла Андреевича Ефимовского.
«А не пойти ли нам в гости? – В гости? – Да, я как-то случайно подумал: а не пойти ли нам в гости? Немного подкрепиться?» – На дворе перед огромным двухэтажным домом жарился на вертеле олень, наверное, или бычок молодой. А запах. Сразу Винни-Пух вспомнился.
Опять бухать.
Нельзя полагаться на доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам ни казались.
Проснулся Брехт в гостевой комнате у графа Павла Андреевича. Что можно сказать о проведённом дне и вечере. Цыгане были. Не, не те цыгане ещё. Так красиво на гитаре про шмеля ещё петь не умеют. Голосят на своём молдаванском чушь всякую. Медведика примучивают, чтобы он кувыркался. И ведь кувыркается и кланяется. Брехт смотрел, как радуется при виде кланяющегося ему мишки граф Ефимовский, и даже сам умилился. Такой детский восторг из графа сквозил. Цирк приехал.
