Дури был не готов к допросу. Он впервые видел ворота Винсби закрытыми. Приходилось решать на ходу. Сказать правду, значит надо обращаться в городской суд. Любой человек за стенами под защитой городского правосудия. К тому же он и не знает, прячутся ли беглецы в городе.
- Идем издалека, с севера. – Однорукий импровизировал. – Хотим податься на службу к императору. Говорят, платит он справно. Нам бы продуктами запастись, водой. Да и передохнуть хорошо бы.
- Сколько у тебя бойцов? – Крикнул Торелли вниз, и уже шепотом. - Не нравится он мне. Уж больно болтлив для руголандца.
Дури прищурился на солнце, пытаясь разглядеть с кем он разговаривает.
- С полсотни будет.
- Всех не пустим. – Безапелляционно заявил Ганьери.
Потом посовещался с комендантом и высунулся снова.
- Ты, и еще пятеро можете войти. Закупайтесь. Остальные пусть ночуют на пляже.
Дури расстроился.
- Нехорошо поступаете. Мои люди не разбойники.
- Или так или убирайтесь. – Торелли надоело торчать на ветру.
- Хорошо. Мы согласны. Я и еще пятеро. – Дури собрал своих.
Быстро перечислив тех, кто пойдет с ним, остальным приказал возвращаться и разбить лагерь на берегу. В конечном итоге, подумал он, если Ольгерд в городе, то пятерых бойцов будет достаточно.
Филиппо Ганьери спускался по каменым ступеням вниз. Он жутко не любил это место. даже в самый жаркий, летний день, здесь было сыро и холодно. Уроженец солнечной Истринии, Филиппо любил залитые солнцем холмы и зелень бесконечных виноградников. Здесь же, каждый камень кричал о страданиях и боли, узкие коридоры давили, мешали дышать. Ежесекундно хотелось вырваться из этого каменного мешка и бежать, бежать и орать во все горло, покуда хватит сил. Ганьери много бы заплатил, чтобы хоть раз выкинуть такое, но семья… Семья Ганьери смотрит на него, сам глава дома, его родной дядя Томазо Ганьери доверил ему этот пост. Он не может подвести. Он должен жить на этом забытом богом острове, в мире камней и одиноких сосен. Жить под вечно серым небом, рядом с морем цвета стали. Филиппо всякий раз, спускаясь сюда, впадал в подобное, жалостливое настроение. Сегодня, он еще не достиг пика, когда стражник в цветах дома Ганьери, начал греметь ключами и запорами. Отперев, он встал у стены. Филиппо приоткрыл дверь и вошел. Тяжелая, окованная дверь захлопнулась за ним, и вновь загремели засовы.
Проводник висел прикованный к стене толстыми цепями. Еще недавно это был молодой, полный жизни парень, а теперь больше походил на высохшую мумию. Ганьери не был садистом, ему не доставляло радости мучить других людей. Приковывать проводника вынуждала необходимость. Только магистр седьмого уровня мог входить в чужое тело без нанесения ему вреда. Томазо Ганьери носил пока лишь пятый уровень, поэтому его проводники быстро разрушались и во время сеанса вели себя неадекватно, а подчас и агрессивно. Сводом законов братства Астарты, всем, кроме магистров седьмого уровня, запрещалось вхождение. Каждое использование другого человека в качестве проводника, без его согласия, рассматривалось высшим судом магистров и сурово наказывалось. Только самозащита могла служить оправданием. Тысячелетняя история братства знала вынесение смертных приговоров по таким делам. Сейчас, после десятилетий борьбы братства с империей, многое изменилось. Главный дом в Саргосе уже не мог все контролировать. Верховный суд магистров не собирался более десяти лет. Филиалы во всех концах континента, перестали понимать главные идеалы братства, и стали практически самостоятельны. В Истринии например, Томазо Ганьери подмял под себя братство Астарты и, по сути, поставил его на службу своему торговому дому. В других странах магистры вели свою игру, в своих, чаще всего корыстных, интересах. Всё, что еще скрепляло всех этих разных людей в один, пусть и номинальный союз, носило имя Эртория Данациуса. Его авторитет, его сила и тот ужас, который он внушал всем этим великим, в своих мышиных царствах, властителям.
Филиппо прошел и сел за грубо сколоченный деревянный стол. Жирная капля воды, оторвавшись с потолка с противным шмяком шлепнулась о стол. Ганьери сморщился и вытер обрызганные руки. Ничего не поделаешь, приходилось ждать. Он здесь ничего не решал. За проводником постоянно следил хранитель, он и сейчас был здесь. Мрачный, здоровенный мужик, тоже Ганьери, хоть и седьмая вода на киселе. Томазо предпочитал, чтобы тайна не выходила из круга семьи. Хранитель ухаживал за проводником, поскольку уже после первого сеанса крыша у человека прилично съезжала. Два, три вхождения и он уже полный овощ, но пока еще пригодный для использования. Меняли проводника, только когда нервная система полностью отказывала. Он переставал управлять частями тела и понять, что он говорит, было совершенно невозможно. Пока проводник функционировал, хранитель следил за ним и когда тот начинал нервничать, закатывать зрачки, пускать пену, это значило – начинается вхождение.
