Хайле Селассие снова смотрит на фотографию, подносит ее к свету. Ему нужно собираться — семья едет в Брайтон, но он видит нечто невероятное, что невозможно выразить средствами ни одного из языков, которые он знает. Он откладывает в сторону рубашку, которую хотел было уложить в свою маленькую дорожную сумку. Тут все налицо, но он не верит своим глазам: связанный человек, распластанный под солнцем, смертный, пытающийся совершить полет, какой под силу только ангелам, он обречен со своими земными сухожилиями и мышцами, его предают кости и плоть, его удерживают только веревка и безжалостный ветер. Это новая жестокость, которая выволакивает себя на свет божий и ложится тяжестью на его плечи, вторая кожа, которая загоняет его в ловушку непроходимой и пахучей бессмыслицы. Хайле Селассие ставит сумку на пол, выходит из своей спальни в коридор, спускается по лестнице, чтобы встретиться со своими советниками, которые должны сообщить ему последние новости.
Внизу лестницы он сворачивает в гостиную, а через нее выходит в сад. Он стоит под мелким дождиком, и ему кажется, что небо плачет. Он делает вдох, наполняет легкие влажным воздухом, поднимает голову. Некоторые люди имеют склонность к полетам, думает он. Некоторые люди — ангелы, которые тоскуют по бескрайнему небу. Некоторые жаждут освободиться от земных уз гравитации. Разве не того же хотел Икар? Разве его отец, великий Дедал, не сделал для него крылья, чтобы придать сыну его истинную форму? Разве только гордыня погубила Икара, а не его неестественная склонность к полетам? Но притворяться бесполезно: его люди падают с небес. Их толкают, сбрасывают, и они гибнут, ударившись о землю внизу.
А кроме того, в последнем послании присутствует эта мелкая пугающая подробность от Феррес, повторение того, что он читал в предыдущем послании две недели назад и тогда отмел как несущественное, а сегодня он непременно должен разобрать этот вопрос на совещании: Пленники заявляют, что они видели императора, готовящегося к крупному сражению. Перед падением они выкрикивают его многочисленные имена в дополнение к своим собственным. Жители деревень отказываются верить, что Хайле Селассие оставил свой народ и уехал в чужую землю. Они настаивают на том, что видели его. Мы видели его своими глазами, и наши враги погибнут.
Советники подготовили ему итальянский киножурнал, состряпанный пропагандистской машиной Люче. Его стул поставили перед экраном, а остальные, для себя, расположили полукругом за ним. Они встают, когда он входит, и формально кланяются, они все явно встревожены. Ваше величество, говорят они, и в их голосах он слышит едва заметную неуверенность, они словно спрашивают, на самом ли деле он — это он. Он садится и кивает, кто-то выключает свет, и он видит на экране яркий белый квадрат в начале журнала. Он позволяет глазам затуманиться при виде знакомых изображений — каменистый ландшафт и Нил, его солдаты, поднимающие свои старые винтовки, итальянские корабли и марширующие колонны, церкви, освещенные ярким солнцем. А потом… Он словно смотрит на медленно поднимающуюся реку, его изображение подергивается, двигаясь, сначала искаженное, потом знакомое.
Что это? спрашивает он, но вопрос его словно повисает в пустоте, в спертой атмосфере комнаты не раздается ни звука, кроме потрескивания проектора, бросающего на стену собственное изображение императора. Он наклоняется к экрану. Видит себя. Он видит лицо, такое же, как у него, лоб такой же высоты, свою бороду. И форма его, его накидка. Он смотрит, как стоит на вершине холма, на котором он никогда не был, поднимает руку так, как учили поднимать руку его при обращении к подданным. Съемка велась издалека, но это определенно он. Что это? спрашивает он еще раз.
И тут вперед выходят его телохранители, по одному с каждой стороны его двойника, камера берет крупный план, картинка зернистая, неустойчивая, земля словно соскальзывает со своей оси. Император моргает и трет глаза. Это невозможно: Женщина? Нас охраняет женщина? Потом журнал заканчивается, экран чернеет. Еще раз, сначала, говорит он.
Император Хайле Селассие сидит, словно прирос к стулу, боится еще раз смотреть на изломанный свет, бродящий по его стенам. Но он видит себя, какие-то его части появились в виде ущербного двойника. И он начинает сомневаться в том, где реальность и может ли он на самом деле находиться в Эфиопии, пока некий император-самозванец, которого любят высмеивать итальянцы, сидит в настоящий момент на стуле, в комнате, точно повторяющей другую комнату, заявляющую о своей подлинности в Эфиопии. И император, сидящий в фальшивых стенах этого кабинета за этими фальшивыми шторами, спрашивает себя, а не заменили ли и солнце на двойника? Не стал ли и весь мир фальшивым, если все истины в нем вывернуты наизнанку? Он чувствует это даже в этом кабинете, который воистину принадлежит ему, чувствует, как он, император, странным образом начинает исчезать, как его вытесняют со сцены фальшивые личности, притворяющиеся его союзниками.
