– Истинно так, Иван Васильевич! – на всякий случай отполз боярин, все еще не решаясь подняться. – Видел я сегодня ночью дворового, он в конюшню заходил. Маленький такой, в лаптях, борода едва ли не по земле стелется, а улыбка хитрая, дескать, все я про вас ведаю!
– Врешь, холоп! – неожиданно проявил интерес к небылице самодержец. – Рассказывай, что знаешь.
– Три дня назад кони ржали. Никак я не мог понять, к чему бы это. Жеребцы накормлены, напоены, стоят в чистых стойлах. А потом вой раздался и шум несусветный. Вот тогда я и догадался, что это дворовая нечисть с домашней воюет. У них всегда так, не обходится без визга.
– Далее рассказывай.
– Вышел я тогда на двор, и шум тотчас прекратился. Досадить нам хочет дворовый, вот потому белого аргамака со света сжить пытается.
– Дурень ты несусветный! – сплюнул Иван Васильевич. – Это кошки в темноте визжали.
– Никак нет, государь, – яростно запротестовал конюший, пытаясь выторговать прощение. – Он и далее будет вредить двору, если его не ублажить.
– Вот как… Что же я ему такого сделать должен? Может, золотишка червоного в навоз подбросить? – усмехнулся Иван Васильевич.
– Совсем нет, государь, надо оседлать любимую лошадь дворового и проехать на ней по двору.
– И какая же у него лошадь в любимцах ходит? – проявил интерес государь.
– Вот эта сивая! – показал Холмский на высокого жеребца с черными ногами.
– Ты уверен?
– Уверен, Иван Васильевич. А я в это время буду у крыльца стоять и помелом во все стороны размахивать и просить дворового о том, чтобы смилостивился над царскими лошадками и не обижал хозяина. Скажу, что нелюбимую лошадь дворового ты с Конюшенного двора сведешь, а вместо нее будет новая.
– За что же дворовый на меня так зол, конюший? Может, все-таки кони мои не всегда кормлены?
– Совсем нет! – перепугался Алексей Холмский. – Никогда дворовый коней белой масти не любил, вот и мучает их оттого. Надо бы Конюшенный двор вороными лошадьми пополнить, вот каких жеребцов нечистый холить будет! А если мы так сделаем, так он еще любое желание твое исполнит, государь.
– Любое, говоришь, – задумался Иван Васильевич, проявляя к затее интерес. Конюший был плут, однако государю было интересно, куда заведет того фантазия.
– Как есть любое, Иван Васильевич! – божился хитрый конюший. – Не только выполнит, а еще благосостояние твое приумножит.
– Вот это по мне! Конюхи, ведите сивого жеребца, загадывать желание стану.
Слуги подвели к государю жеребца, подсадили Ивана Васильевича на широкую спину, и он, взяв вожжи, стал сердито понукать:
– Пошел, чего застыл?! Это тебе не стойло с кобылами!
Конь сделал первый шаг. Он получился осторожным и очень важным. Огляделся горделиво жеребец, потом ступил еще раз.
А Алексей Холмский, взобравшись на самую верхнюю ступеньку дворца и вооружившись метлой, разгонял во все стороны пыль и без конца орал:
– Батюшка дворовый, пожалей нас! Смилостивись над нами, убогими! Облагодетельствуй нас, сирых! Приумножь наш достаток, сделай наш двор богатым, дай прибыток, а мы белого коня со двора уведем, а на усладу твоих глаз вороных жеребцов в стойла пригоним.
Иван Васильевич чинно разъезжал из конца в конец, потом спросил строго:
– Загадывать ли желание, Лешка?
– Ранехонько еще, государь, дворовый только ухо навострил, чтобы нас выслушать, – и продолжал ретиво, как молитву: – Татко дворовый, желание твое исполним, только и ты нас ублажи, истреби всю нечисть, что государевым коням досаждает. Помоги держать животину в сытости и чистоте. А ты, тятенька дворовый, не оступись, ублажи! Теперь загадывай, Иван Васильевич, желание.
Государь попридержал коня, отряхнул пыль с ворота, что помелом нагнал бестолковый конюший, и пожелал:
– Батюшко дворовый, хватит мне девок, намучился я с ними… Ежели бы ты мне бабу замужнюю подыскал, да красы писаной, да еще чтобы в любви была искусна, в ноги бы тебе, благодетелю, упал! Все белые масти на черные поменяю. Эх, разгулялся бы! Ну, как, услышал меня дворовый? – вопрошал серьезно государь.
– Услышал, Иван Васильевич, – отложил помело в сторону щербатый конюший. – Месяца не пройдет, как с зазнобой повстречаешься. Для верности я еще потом дворового попугаю, чтобы государских коней не обижал. А вы чего встали?! – прикрикнул Алексей на конюхов, которые, разинув рты, взирали на редкое зрелище. – Стойла от навоза вычистите да коней накормите! Сороку поймайте да прибейте ее на врата, боится ее дворовый. Будет знать, как шалить понапрасну!
– Сидор! Мелентьев! – крикнул Иван Васильевич. – Спешиться подсоби.
Мелентьев был любимый стременной Ивана. Умел Сидор услужить: коня попридержать, когда надобно; попону положит умело, а то спину подставит под сапог государя, помогая сойти с седла. А когда Иван Васильевич разъезжал по улицам Стольной, то голос Мелентьева звончее других предупреждал горожан о парадном выезде, и самодержец справедливо думал о том, что если бы дед и отец Сидора не были бы конюхами, наверняка завидный голосище призвал бы их в дьяконы.
Иван Васильевич повернулся к Мелентьеву Сидору и спросил:
– Давно ли у меня служишь, холоп?
