Царский изгнанник полностью

   — «Боюся смерти, — читала она, — яко горька ми есть, боюся геенны, зане бесконечна есть, боюся тартара...» «Что это мне дал отец Савватий?» — подумала она и пробежала несколько строчек молча, в надежде напасть на слова более утешительные для умирающего. — «Горе мне, горе мне, — продолжала она, — совести обличающи мене, и писанию вопиющу и учащу мене: о душе сквернений, и от тебе гнусных дел!..» — Марфочка пропустила ещё две или три страницы. — «Увы мне, увы мне, — продолжала она шёпотом, — якова есть место, идеже есть плач и скрежет зубный, нарицаемый тартар, его же и сам диавол трепещет! Горе, горе, якова есть геенна огня неугасимого, горящего и непросвещающего! Увы мне, увы мне, яковый есть неусыпаемый и ядовитый червь! Увы, увы, якова люта есть тьма оная кромешная и присно пребывающая...»[59] Нет, это не то: это не может быть, — сказала Марфочка, — верно, отец Савватий ошибся... — Она закрыла книжку и, положив её на стол, пала на колени.

   — Ты велел нам молиться друг за друга, Боже мой, — говорила она, — за умирающего моего деда молю Тебя, прими молитву мою, как Ты принял бы его молитву, если б он был в памяти и сам мог бы молиться. Мы все грешны перед Тобой, Боже мой; он, конечно, меньше других, но тоже, может быть, грешен. Пощади его, Боже милосердный, и прими его в своё Царство, открытое для всех любящих Тебя и с верой к Тебе прибегающих. Омой его прегрешения в крови Сына Твоего, за нас пострадавшего; да никода не встретит душа его ни одного из мытарств, описанных в книге отца Савватия; да не увидит она ни червя ядовитого, ни тьмы кромешной, ни огня неугасимого; но да покоится она в мире и блаженстве до наступления последнего, Страшного, но праведного Суда Господа и Спасителя нашего!

Умирающий мутными, гаснущими глазами взглянул на внучку:

— Спасибо, Марфа, — едва внятно прошептали побелевшие губы его, — положи руку на глаза мои... Закрой их... Спасибо, милая Марфа...

И тело великого Голицына последним, судорожным движением вытянулось во всю длину кровати, закрытые внучкой глаза закрылись навеки, и отрадная улыбка выступила на устах усопшего: Царь небесный навсегда избавил пинежского узника от опалы царя земного.

Желая поближе познакомить читателя с одним из главных действующих лиц нашего рассказа, князем Михаилом Алексеевичем Голицыным, уже отчасти известным читателю, предлагаем проследить его биографию с детства его до последнего описанного приезда его в Пинегу, то есть до кончины князя Василия Васильевича Голицына.

Князь Михаил Алексеевич родился 8 ноября 1679 года в пятом часу пополудни. До появления его на свет Божий его предполагалось назвать Василием, в честь дедушки; но мальчик родился таким тщедушным, не жильцом на белом свете, что надо было поспешить окрестить его. Отца в это время не было дома, и, по обыкновению, никто не знал, где его найти. За дедом, обедавшим у царя Феодора Алексеевича, послали, велев посланному предупредить его, что ребёнок очень слаб. Немедленно призванный священник, покуда подливали тёплую воду в купель, успел рассказать несколько кратких, но убедительных анекдотов, в которых чуть ли не мертворождённые оживали и жили долго оттого, что были окрещены именами святых, празднуемых в день их рождения. Бабушке, княгине Феодосии Васильевне, истории эти понравились; старший сын её, князь Михаил, вместе с ней обедавший в этот день у княгини Марии Исаевны, счёл долгом, за отсутствием своего отца, предложить себя в восприемники. Вследствие стечения всех этих обстоятельств, княгиня Феодосия Васильевна решила, что сама судьба, очевидно, хочет, чтобы новорождённый внук её был Мишей, а не Васей, и таким образом его окрестили Мишей.

Первые годы Миши были очень нерадостны: княгиня Мария Исаевна сама сказала нам, что она не нежная мать и что детей своих она баловать не любила, и действительно, она не баловала Мишу: раскричится ли он, раздразнённый кормилицей или нянькой, — значит, злой ребёнок, и сейчас сечь его, заплачет ли он, прося чего-нибудь, — это каприз, и опять сечь. Известно, что высечь годовалого ребёнка, не умеющего иначе как слезами выражать свои нужды, гораздо легче, чем вникнуть в причину его горя, а польза от сечения очевидная: замечая, что, вместо того чтобы утешать его в горе, ему причиняют боль невыносимую, ребёнок делается всё тише и тише, а для иного рода воспитательниц только этого и нужно.