Оставшись один, Палыч загрустил. Одно дело делить подземелье с живым человеком и совсем другое – сидеть слепым одиноким кротом. Несмотря на скитальческий образ жизни, пить один Палыч так и не научился. Всегда стремился к обществу соплеменников, коими он называл таких же, как сам, любителей вольного образа жизни.
Был у него один приятель, который умудрялся бродяжничать при живой жене и трехкомнатной квартире. При этом он вовсе не от жены бегал. Просто любил бомжевать и видел в этом свое предназначение.
Вел он подобный образ жизни не год и не два, а целых пятнадцать лет. Пропустил даже смерть жены. Потом, правда, его все же разыскал сын и, чтобы батя наконец взялся за ум, уговорил уехать в Америку, где у сына были ранчо и куча денег. Это Палыч слышал от самого приятеля и радовался за него. На старости лет поживет человек в тепле и довольстве. В Америке, говорят, морозов, как у них в Костроме, не бывает, и полицаи не то чтобы добрые, а просто нет им до тебя никакого дела. Живи как хочешь, делай что вздумается.
А года через три приятель вернулся и нашел Палыча. Оказалось, что выдержал он американской сытой жизни ровно год, а потом ушел из дома, прибившись к каким-то старым потрепанным хиппи, с которыми стал кочевать по стране.
Сын этого допустить не мог и, после того как отца обнаружили в наркоманском притоне, привез обратно, на прощание сказав, что горбатого могила исправит.
На радостях, что его оставили в покое, приятель сколотил целую компашку из местных бомжей и принялся рассказывать им про американские нравы. На всю зиму рассказов хватило, и с той поры не было у Палыча лучше компании.
Разве что с Валюшкой, бабой, тонко чувствующей и понимающей.
Утром он ходил навещать ее и узнал, что лежать ей в горбольнице еще недели две, не меньше.
После этого известия Палыч, и без того державшийся из последних сил, загрустил окончательно, поэтому в норе своей вечером сидеть не стал. Приготовил кое-какую снедь к добытой по пути из больницы бутылочке пивка и, как стемнело окончательно, вылез наружу. Звезды – тоже ему подружки. Не раз ночевал под ними и всегда дивился их красоте. И никакие они не равнодушные, как думают некоторые. Озорные и любят подмигивать.
Обустроившись на траве возле лаза, Палыч откупорил пиво, сделал, как положено, три глотка и, закусив чипсами из супермаркета – спер из тележки у кассы, – сказал:
– Ну, будем здоровы, звездульки мои.
Звезды, как и ожидалось, весело подмигнули в ответ, и Палыч почувствовал, что огорчения, как ржавчина, потихоньку смываются с его души.
Он стал мечтать о возвращении Валюшки и о том, какой бы сюрприз приготовить для нее к этому дню.
Задумавшись, Палыч так увлекся, что не слышал ни шорохов за спиной, ни шагов.
И только увидев прямо перед собой двоих в черном, сначала оторопел от ужаса, а потом дернулся в попытке встать.
Попытка не удалась, и Палыч не понял, почему вместо того, чтобы подняться, остался сидеть на земле. Несколько мгновений он удивленно смотрел на торчащий из собственной груди нож и расплывающееся вокруг него бурое пятно.
Он еще успел подумать, что рубашка почти новая и носилась бы долго, особенно если не портить хорошую вещь стирками, а потом вдруг ему стало так больно, что стерпеть эту невыносимую боль Палыч не смог.
Один из двоих наклонился, вытащил из груди нож и, обтерев о рубашку покойника, убрал в карман.
– Залезай внутрь, я протолкну голову, ты втянешь тело, – сказал он, обернувшись ко второму, держащему в руках какие-то инструменты.
– Поместимся сами-то? Там, скорей всего, узко.
– Они вдвоем там жили, я говорил.
– Ладно. Потом инструменты подашь.
– Подам. Куда без них.
Через минуту у входа в лаз никого не было.
Как не бывало.
Звездочка на небе мигнула, а потом вдруг сорвалась и полетела вниз.
Саше снилось что-то странное, непонятное, не дающее себя рассмотреть. Она пыталась вникнуть в суть и не могла. Всему виной был сопровождающий и без того запутанный сон звук – высокий, на одной ноте вой.
– Что за хрень? – спросила она саму себя, просыпаясь.
Сон оборвался, а вой – нет.
Для человека, который никогда не держал в доме никакой живности, Саша довольно быстро сообразила – воет чья-то собака.
Вот только чья? В подъезде было четыре псины. На восьмом, шестом и две на втором. Прямо под ней.
Оценив силу звука, она решила, что воют все-таки на втором. Справа или слева?
Прислушиваясь, Саша сунула ноги в тапки и потопала в кухню. Пока пила воду, решила, что воют у Самойловых.
– Вот паразиты! Сами не спят и другим не дают!
Разозлившись, она схватила телефон и набрала номер соседки снизу. Пятый час? Да плевать!
– Алло! Валентина Петровна, извините за поздний… тьфу, то есть ранний звонок. Соседка ваша Александра беспокоит. Нет, ничего не случилось. Скажите, это ваш пес воет? Нет? Ваш на даче? Тогда простите, пожалуйста. Да вот. Сил нет слушать уже. Раз не ваш, то точно Лаптевых. Как нет? А чей же тогда?
Последний вопрос завис в воздухе, потому что Самойлова уже отключилась.
Что ж. Придется выяснять эмпирическим путем.
