Царства смерти полностью

Сьельсин встал, чернильными глазами следя за когтистым пальцем хозяина, указывавшим на край уступа, на котором мы все находились. Я тоже посмотрел туда. Внизу зияла черная бездна. Я не мог даже представить, насколько она глубока и широка. Там царила тьма, как тьма ночи или космоса, только без звезд, без света, если не считать алых светильников.

Приговоренный сьельсин дернул головой в сторону, как будто у него был нервный тик, но я помнил, что этот жест означал согласие. Он не возмущался, не ругался, не молил о пощаде. Придворный в белой тунике попятился к обрыву, широко раскрыв глаза и не мигая. Оглянулся через плечо в нескольких шагах от края и повернулся навстречу забвению. Он помешкал лишь мгновение, прежде чем шагнуть в пустоту.

И исчез с тихим шорохом шелка и волос.

Исчез. Пропал.

Никто не шелохнулся и не издал ни звука. Некоторые лишь неуклюже переступили с ноги на ногу, но большинство обнажило шею в знак покорности демоническому царю. Ни один не бросил ему вызов, ни один не поставил под сомнение его превосходство. Я молчал, ожидая, что скажет великий князь. Сириани обвел взглядом придворных, оскалив прозрачные зубы в нечеловеческой ухмылке.

– Vandate… сила не есть сила, сородич, – произнес он по-прежнему на стандартном. – Думаешь, я смог бы одной силой одолеть их всех, если бы они разом пожелали моей смерти? – Сириани по-человечески помотал головой – странный и как будто оскорбительный жест. – Знаешь, чем является твоя Империя?

– Чем же?

Вопрос оказался таким внезапным, что я не удержался.

– Imperium, – сказал князь, – означает «власть». Порядок. Убеждение, принуждение. Вера. Лживая вера, но все-таки вера. – Он протянул руку к пропасти, куда только что бросился сьельсин. – Только что ты увидел проявление истинной веры. Веры того, кто живет во имя истины. Моя новая империя тоже зиждется на власти – власти, данной мне Миуданаром, величайшим из богов! Истина – вот моя власть и вера. Истина есть сила. Божественная истина. Наша вера, наша caiharu – вот что позволило разбить ваш флот у Береники. Или ты забыл?

Не забыл. Я прекрасно помнил огненные вспышки в небе, десятки тысяч заходящих солнц, возвещающих о катастрофе. Под командованием Бахудде сьельсинские корабли проникли за энергетический щит нашей оборонительной флотилии и подорвали собственные отсеки с антиматерией. Тит Хауптманн держал флотилию плотным строем, и цепная реакция разорвала кордон. У наших солдат не было ни шанса на спасение; они погибли, потому что сьельсинские берсеркеры не заботились о сохранении собственной жизни. Сколько сьельсинов погибло ради этой победы? Сколько сотен? Сколько тысяч?

Мы не знаем. Их останки разнесло на атомы.

– Вы правы, – ответил я. – Сила в истине. Так позвольте мне поделиться своей истиной.

Я вытянулся настолько, насколько позволяли ремни. В носу свербело от запаха разложения, прикрытого сладковатым ароматом экзотических специй.

– Вы считаете, что победа в руках, однако… – Я посмотрел на гнилостную трапезу на столе-корыте; от взглядов пустых глазниц моих солдат невозможно было укрыться. – Это не победа. Вы знаете, сколько нас? Сколько триллионов? Думаете, получится уничтожить всех? Думаете, без меня они не станут сопротивляться? Охотиться за вами? Преследовать вас до последнего? Думаете, земная кровь так жидка, что моя гибель станет для всех непоправимым ударом? Думаете, мы настолько низко пали? Нам не нужны были ваши боги, чтобы возродиться из пепла. В отличие от вас, мы не дикари и не рабы высших сил. Вы можете выиграть несколько сражений, но никогда не победите в войне.

Пророк резко вытянул челюсть, выставив напоказ все свои сто с лишним зубов. Он зашипел, и не нужно было быть знатоком сьельсинской мимики и жестов, чтобы понять, что он сердится. Впервые со дня прибытия на Дхаран-Тун, впервые после чуда на Беренике мне удалось разозлить старого демона. Перепонки на черных, как бездонные колодцы, глазах Сириани закрывались и открывались. Князь вытянул два когтистых пальца, как священник, осеняющий паству крестным знамением.

– Paqqaa, – произнес он, опуская руку.

«Ешьте».

Сьельсины по обе стороны стола рванулись вперед без церемоний, без соблюдения этикета. Эти существа были разодеты как придворные и аристократы, но оставались зверьми, и весь налет цивилизованности мигом улетучился. Министры распихивали наложниц, чтобы первыми вкусить мягкого мяса с искусно уложенных костей. Один сьельсин в белой одежде министра набросился на другого, разодрав когтями лицо. Не обращая внимания на раненого, он нагнулся над подносом и принялся рвать мясо на куски. Чуть поодаль две наложницы в ярких шелках схватили раба, обслуживавшего пир. Юноша успел лишь вскрикнуть, когда одна из них впилась зубами ему в горло и вырвала кусок.

Я зажмурился, но все равно видел перед собой сверкающую во тьме ухмылку Пророка. Я слышал звуки пиршества. Меня бы наверняка стошнило, если бы было чем.

– Значит, не победа? – раздался холодный, хрустальный голос Сириани.