– Знаешь, о ком я говорю? – спросил другой Адриан.
То ли я сходил с ума, то ли это было очередным видением.
– О Тихом?
Адриан кивнул.
– Мы теперь на кратчайшем пути. Мы должны на нем быть, – ответил он, крепко зажмурившись и повторяя, как молитву: – Прости. Прости…
– За что?
Он не ответил, но его взгляд говорил о многом.
– Найди нас в себе, – сказал он, указав на меня пальцем.
– Не понимаю!
Я попробовал подняться и приблизиться к двойнику. Какие ужасы привели этого Адриана в такое состояние? Кажется, я мог догадаться. Я совсем недавно шел этим путем в цепях.
«Царь! Царь!»
– Один путь! – воскликнул Адриан Марло, многозначительно выставив вверх палец.
Я снова отпрянул. На его руке не было двух последних пальцев. Остались только кривые уродливые пеньки.
– Есть только один путь сквозь игольное ушко!
Это был старый афоризм Гибсона, и вспомнить его и самого Гибсона в этом гиблом месте было все равно что вспомнить солнечный свет на планете без солнца.
– Только вперед, только вниз. Не сворачивая налево и направо. Найди нас! – повторил другой Адриан.
– Говорю же, я не понимаю!
Красная лампа у двери погасла, и с громким, словно сигнал воздушной тревоги, воем ее свет сменился на голубой. Дверь с шипением открылась. Я перевел взгляд со своего двойника на сухопарого тюремщика, принесшего еду.
– Человек должен поесть, – сказал он, поставив пластмассовый поднос на пол, и с помощью контрольного жезла отсоединил цепь.
Кандалы остались на мне, но я смог опустить руки на колени.
Другого Адриана и след простыл.
Тянулись дни, но за мной никто не приходил. Не могу точно судить, сколько времени прошло, потому что вместе с доспехами у меня забрали и наручный терминал. Время я засекал по приходам и уходам тюремщика. Этот сухопарый
Еда была отвратительная: каждый день кирпичик белой, тухлой на вид белковой пасты с каким-то зеленоватым пюре и горбушкой черствого хлеба. Мне оставили комбинезон, и система переработки выделений в воду еще работала. Так я получал больше чистой воды, чем можно было добыть из грязного крана в стене.
Прежде чем за мной явились гвардейцы, я насчитал шестьдесят семь приемов пищи. То есть тридцать четыре дня, если предположить, что еду приносили регулярно, что почти наверняка было не так. Когда-то мне доводилось обедать с младшим комендантом имперской тюрьмы на Малом Пагусе, который рассказал, что нерегулярная кормежка была обычным делом в его профессии. Иногда пищу подавали почти сразу же, потом максимально растягивали интервалы. У лишенного доступа к солнечному свету и прочим индикаторам времени заключенного сбивались ритмы, ответственные за внутреннюю организацию, комфорт и рассудок. Заключенный начинал беспокоиться, впадал в депрессию, терял сон, не говоря уже о нарушениях работы пищеварительного тракта и дискомфорте в желудке, вызванных нерегулярным приемом некачественной пищи. Эти незаметные пытки и еще менее заметные унижения шли вкупе с тем, что с меня тридцать четыре дня не снимали кандалы.
– Человек должен встать, – объявил гвардеец, о чьем приходе возвестила сирена, и для убедительности похлопал по дубинке на поясе.
Подняться само по себе было пыткой. От плохого питания, побоев и месяца сна на голом каменном полу мышцы сводило судорогами, поэтому меня снова избили, но весьма поверхностно, всячески избегая ударов по голове. Когда закончили, меня вывели – выволокли – в лабиринт коридоров, так ярко освещенный, что мне почудилось, будто я слышу, как жужжат лампочки под плафонами.
Лифт жужжал еще громче, пока с грохотом не остановился. Тяжелые двери разошлись, гвардейцы отодвинули железную решетку, закрывавшую выход. Мы очутились у контрольно-пропускного пункта, кишевшего одетыми в черное гвардейцами конклава, прошли через рамку-сканер и вышли в мраморный зал, украшенный фресками с изображениями идущих рука об руку лотрианцев.
Я догадался, где мы.
Тоннель пронзал самое сердце дворцового зиккурата, протянувшись от фойе и фонтанов до зала заседаний конклава. Меня вели к месту сосредоточения лотрианской власти. У громадных дверей я заставил свои босые ноги слушаться. Мне не хотелось, чтобы меня втащили пред очи конклава разбитым, сломленным и окровавленным. Мысленно, невидимо для окружающих, я облачился в парадные имперские одежды и гордо поднял голову, прежде чем предстать перед собранием властителей Содружества.
