— Многое, что происходило при Сталине, надо искоренить, — продолжил свою мысль Маленков. — Первое — это культ его личности. Второе — совершеннейшее беззаконие и бесправие, возникшее при его попустительстве. СССР не лагерь, не рабовладельческое общество! Потому мы с Лаврентием и большую амнистию затеваем.
— Добренькие! — фыркнул Молотов.
— Мы сами причастны к фальсификациям и убийствам, — гаркнул Хрущев.
На Хрущеве, как и на остальных присутствующих в этих стенах, лежало несмываемое пятно расправ и смертей.
— Надо дело поправить! — заключил Маленков.
— Чтоб по-людски было! — махнул рукой Хрущев.
Молотов демонстративно отвернулся.
— Я подписал приказ о прекращении мер физического воздействия. Под пыткой человек в чем угодно сознается, — с легким кавказским акцентом произнес Лаврентий Павлович.
— Руки в крови! — глухо подтвердил Булганин. Ему тоже пришлось казнить невинных. Несколько раз он участвовал в допросах, видел, как людей без разбора мудохали. В памяти часто возникал страшный эпизод одного следствия. Замминистра путей сообщения, которого Николай Александрович знал и уважал, обвинялся в государственной измене. Курировать следствие от ЦК назначили Булганина. Когда он появился в пыточной, избитый, сломленный обвиняемый засиял от счастья — наконец-то пришел человек, который поймет, выручит, исправит роковое недоразумение! Несчастный с мольбой бросился на колени: «Николай Александрович! Дорогой! Выручай! Они делают из меня врага! Какой я враг, я не враг, ты же знаешь!» Булганин с силой оттолкнул арестованного: «Молчи, б…дь!» — выкрикнул маршал и ударил наугад, не попал никуда, да он и не хотел попадать, а бил лишь для того, чтобы трое шавок-дознавателей не подумали, что он, маршал Советского Союза, связан с преступником. После этот обезображенный замминистра (его так колотили, что голова сделалась бесформенным кровавым месивом с вытекшими остатками глаз) прямо здесь, на месте пытки, был застрелен из нагана, а камеру за какие-нибудь двадцать минут до блеска отдраили от дерьма и крови приближенные к начальству зеки. Теперь можно тащить сюда следующего.
Отчеты о проделанной органами работе, точно как и отчеты по сбору свеклы или поставке мяса, подавались наверх со ссылкой на превышение плана. В каждом следующем месяце расстрелянных и осужденных становилось больше. Изувеченный замминистра долго снился потом, преследовал. С тех пор маршал Булганин стал крепче пить и тяжелее вздыхать.
— Руки в крови! — еще раз мрачно повторил он.
— Время было такое! — буркнул безулыбчивый Каганович.
— Какое бы время ни было, оно прошло! — заключил Хрущев. — Невиновных — на свободу!
— Невиновных! Иди разбери, кто невиновный, — скривился Каганович.
— Выпустишь, а потом страну не удержишь! — вмешался Молотов. — По-твоему, не было в партии борьбы? Не было раскола? Был раскол, и враги были! И нечего делать вид, что кругом невиновные! Контрреволюция с топором над головой стояла. Враги бы нас перебить не постеснялись, но мы их опередили. Любые методы оправдывают победу!
— Начали мы за здравие, а кончили за упокой! — вступил Берия. — На мой взгляд, переборщили с врагами. И на местах руководители перестарались, требовали от Сталина увеличения квот по первой категории, по сути сами расстреливали! С их подачи и тюремные сроки выросли.
— Хаос в стране был, банды бесчисленные. Хаос надо было переломить железной рукой! — вступил в спор Ворошилов.
— Много разных слагаемых: и за будут, и против, но в большинстве вещи творились недопустимые, я про то говорю, — продолжил мысль Маленков. — Москву и Ленинград сотрясало, но и на местах друг на друга доносы чуть ли не под копирку писались. Когда Сталин понял, что в республиках зреют независимые кадры, решил их тряхнуть.
— Кругом сидели замаскированные троцкисты! — выкрикнул Молотов.
— В этом вопросе можно много спорить, и каждый по-своему окажется прав, — возразил Георгий Максимилианович. — Сегодня мы взяли курс на демократизацию, и это понятно, не годится входить в резонанс со всем человечеством.
— Будем амнистировать! — подвел черту Берия. — У нас в тюрьмах два с половиной миллиона сидит! Освобождать!
— Не перегибай палку! — протестовал Молотов.
— Если не будем огульно сажать, зеков автоматически станет меньше. У многих, к тому же, сроки заканчиваются. Все само собой образуется, без тотальной амнистии, — проговорил Ворошилов. — Мы не должны подрывать идеологические основы государства.
— Опираясь на сталинские принципы, многие годы политика выстраивалась, а это значит, что не только мы, но и страны-союзники по таким же правилам живут. Нельзя ломать систему. Система проверена временем. Хотите выпускать? Выпускайте. Но делайте в рамках существующей государственности, не сотрясая основ. Амнистия к празднику революции, ко дню рождения Ленина, Сталина, чем такой подход плох? Он совсем не плох! — доказывал Молотов. — А трезвонить о перегибах, об ошибках и под этим флагом тюрьмы открыть — что за мальчишество?! Сталина месяц как нет, а мы уже решаем все переиначить! Страну расшатывать не позволю!
