— За Катьку переживаем. Достают ее мужики! — лыбился Георгий Константинович.
— Вы лучше об Индии думайте! — отрезал Хрущев.
— Николай Александрович, Никита Сергеевич! — позвал замуправделами Смиртюков. — Приглашаем на посадку!
— Иди первый, — уступил Хрущев. — Ты как-никак руководитель делегации.
Булганин надел шляпу, поправил на груди пиджака золотую звезду Героя Социалистического Труда, которую ему вручили в начале лета в связи с шестидесятилетием, и направился к выходу.
Анюта была беременна. Она не то чтобы пополнела, нет, скорее округлилась, более отчетливо выступил живот, груди стали большие и тяжелые, в движениях появилась размеренность, плавность, даже голос сделался мелодичен, певуч. Вся ее суть теперь подчинилась заветному таинству материнства, которым, как наградой, жалует женщину природа. И когда свершилось чудо зачатия, женщина преображалась, становилась иной, необычной, необъяснимой, недоступной, заключенная, как в крепости, в себе самой. И крепость эта — ее тело — должна вынашивать, оберегать во чреве драгоценное дитя. И лишь тому, чей ребенок шевельнулся под сердцем, счастливо покорялась супруга, лишь один, избранный, был необходим, желанен и дорог, и потому еще он был желанен и дорог, что только самому близкому человеку женщина отдавала себя без остатка, погружаясь в безумства любви — ведь возлюбленный есть часть заветного плода, вселенского таинства. Оттого Ванечкины голубые глаза, улыбчивые губы, бережные прикосновения были бесконечно желанны, и было ему все позволено и разрешено, даже то, о чем неловко говорить. Лишь долгожданный ребеночек и милый возлюбленный делали мир бесценным, а все остальное не имело никакого значения!
«Жду дитя, жду дитя! Жду, жду, жду!» — радостно отзывалось сердечко.
В комнату постучали.
— Анна Витальевна!
Она запахнула халат и выглянула за дверь. За дверью стояла горничная.
— Елки приехали, куда выгружать?
— Елки? — нахмурила лобик Аня. — Ну, конечно, ведь Новый год на носу! Сейчас иду.
Не торопясь, она сошла вниз.
— Одну в столовую поставим, а другую оставим на улице, перед входом. Большие они?
— Агромныя! — отозвалась горничная.
Анна Витальевна выглянула в окно, но стекло было сплошь исчерчено непроглядным узором мороза. Пришлось накинуть шубу и выйти на крыльцо. Из грузовика выгружали елки.
— Самую высокую сюда, перед входом поставим, — указала хозяйка, — а меньшую — в дом!
Из «Победы», которая стояла, поравнявшись с грузовиком, проворно выскочил лысоватый мужчина, в суматохе он забыл надеть шапку.
— Какую в дом нести, Анна Витальевна?
Аня сразу узнала в сутулой фигуре усовского директора. Он так суетился, помогая с выгрузкой, что шарф его, зацепившись за колючие ветки, слетел на землю и был бы обязательно затоптан неуклюжими рабочими, если бы прыщавый водитель не спас его, подобрав.
— Шарф потеряли! — услужливо промямлил он.
— Да какой шарф, погоди!
Директор руководил разгрузкой и краем глаза косился на Аню. Жена Серова развернулась и ушла в дом.
— Черт его принес! — в сердцах ругнулась она.
За это время девушка ни разу не вспомнила обидчика, а тут он сам заявился.
«Развратник! Что ему надо?!»
Не удостоенный хозяйского внимания, директор послонялся около машины и уехал. Испортил он настроение Анечке, здорово испортил!
Когда елки установили на места, Анна Витальевна с работницами принялась за их украшательство — четыре ящика замечательных немецких игрушек прислал на дачу заботливый муж. Провозились часа полтора, но зато какие елки стали нарядные — любо-дорого смотреть! Под одной, той, что в доме, стоял Дед Мороз, раскрашенный в красный цвет, вернее, шуба у него была красная. Широкая седая борода с усами, за плечами фиолетовый с золотистыми звездочками мешок с подарками, рядом Снегурочка — ну прелесть какая!
Умаялась Аня, наряжая, но зато какое удовольствие получила! Жили они с матерью небогато, по-деревенски, как жили тысячи крестьянских семей, и поэтому к игрушкам, которых никогда раньше не было, относилась с трепетом. Деревенские дети сами мастерили себе игрушки, девочки делали тряпичных кукол, а мальчишки вырезали из дерева ружья и солдат. И вот теперь, столкнувшись с настоящими куклами в нарядных платьицах, с плюшевыми мишками, лошадками-качалками, дивными елочными украшеньями, Анюта замирала от счастья! Ей хотелось взять каждую игрушку в руки, прижаться к ней щекой и радоваться детской искренней радостью. У ее мальчика (Аня почему-то была убеждена, что у них с Ваней родится мальчик) непременно будет много игрушек!
Отдохнув, последнее время Анюта стала здорово уставать, она вызвала машину, чтобы поехать в Жуковку, к подруге, которая заведовала библиотекой в сельском клубе. После визита Ильина на душе остался тяжелый осадок. В гостиной зазвонил телефон.
— Алло! — ответила Аня.
— Как ты, заинька? Скучаешь без папы?
Ванечка звонил! Аня несказанно радовалась, когда слышала его ласковый голос.
— Очень скучаю!
— Сегодня жди не раньше восьми.
— Жаль!
— Игрушек хватило?
— И игрушек хватило, и огоньков. Огоньки так сказочно светятся!
