— Раньше обстоятельства заставляли глаза закрывать. Сталин был главным обстоятельством. Чтобы не приписали нас в будущем к его пособникам, чтобы не упала на нас черная тень, я Съезду тяжкую правду донесу. Вы, товарищ Молотов, и вы, товарищ Каганович, и вы, товарищ Ворошилов, и все остальные, уважаемые мною товарищи, члены Президиума Центрального Комитета, должны меня поддержать!
Каганович мертвенно побледнел, ему совсем не нравилась инициатива Хрущева выступить с разоблачениями, но с другой стороны, в этом имелся определенный резон. И Булганин, и Маленков, да и сам Хрущев, впрочем, как и все в этой комнате, приложили руку к смертоубийствам, к кровавой мясорубке, где сгинуло целое поколение старых большевиков-революционеров, и не большевиков, обычных мужчин и женщин, стариков и детей, всех, кто подвернулся под тяжелую руку карателей.
Каганович впился глазами в лицо Никиты Сергеевича: «Лишнего не сболтнет, побоится!» — решил Лазарь Моисеевич.
— Только не надо устраивать спектакль! Будьте кратки, доложите о некоторых ошибках, чтобы Съезду было понятно, что мы действия Сталина осуждаем, — сдался Каганович.
— Я придерживаюсь того же мнения, — поддержал Молотов. — Не стоит поднимать бузу. При всех негативных обстоятельствах Сталин — фигура великая!
— Сказать следует, что при Сталине имели место перекосы, сказать дозированно, ведь столько лет с ним рядом прошагали, — подал голос Маленков. — Будет разумным удалить из зала приглашенных, прессу и иностранные делегации. Это не для чужих ушей.
— Мы должны из черной пещеры выкарабкаться, — заключил Булганин. — Пусть Никита говорит.
— Поддерживаем! — высказался Ворошилов. И он смирился с доводами Хрущева. — А сейчас прошу меня простить, домой поеду, голова кружится, полежу.
Съезд по существу был окончен, зачем понадобилось проводить дополнительное заседание, делегаты не знали. Многие приехали в Москву в сопровождении жен, некоторые, получив возможность показать родным столицу, взяли в поездку детей. Жены делегатов устремились по магазинам, образовали столпотворение в бюро пропусков кремлевской поликлиники, кое-кто спешил получить заказ-наряд в пошивочную Центрального Комитета. За эти четырнадцать дней делегаты осмотрели столичные достопримечательности, исходили город вдоль и поперек, побывали в музеях, на выставках, в театрах, в цирке, везде постарались успеть, ничего не упустить, словом, было чем заняться. Гостиницы «Москва», «Националь», «Советская», «Пекин», «Украина», «Ленинградская» были полностью отданы под Съезд и еще с десяток других, менее громких гостиниц передали в подчинение Управления делами Центрального Комитета. Гаражи ЦК, Верховного Совета, Совета министров СССР и Российской Федерации, комсомола и профсоюзов, день и ночь обслуживали делегатов.
На этот раз в кремлевском зале было свободно, заседание сделали закрытым, удалили почетных гостей, не видно было делегаций дружественных стран, чьих представителей усаживали на центральные места, никто из журналистов не пристроился в сторонке с блокнотом.
— Через пять минут выходить! — заглянув в комнату Президиума, предупредил дежурный.
Кто-то побежал в уборную, кто-то приглаживал перед зеркалом волосы. Председатель правительства Булганин вежливо кивнул Молотову:
— Пора!
Молотов пошел первым, за ним размашисто шагал Хрущев, следом спешил премьер Булганин, а уже дальше выстроились в цепочку остальные оракулы. Делегаты долго хлопали, приветствуя руководство. Члены Президиума стояли к ним лицом и хлопали в ответ. Молотов успокоил делегатов ладонью, приглашая занять места. Когда все расселись, Вячеслав Михайлович проговорил:
— Президиум ЦК обменялся мнениями и посчитал, что следует коснуться еще одного важного вопроса, опустить который мы не имеем права. Слово предоставляется Первому Секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Никите Сергеевичу Хрущеву!
Хрущев косолапой походкой устремился к трибуне. Делегаты приветствовали Первого Секретаря дружными аплодисментами. Никита Сергеевич занял место докладчика. Он слегка облокотился на трибуну, вглядываясь в счастливые лица людей, приехавших в Москву из различных уголков огромной страны. Зал успокаивался. Хрущев решил не надевать очки, пробуя выступить без бумажки.
— Дорогие товарищи! — начал он. — Подошел к концу наш Съезд. Мы избрали Центральный Комитет, потрудились на славу, многое обсудили, поговорили о важных, самых горячих делах, о том, что собираемся делать сегодня, о том, к чему будем стремиться завтра. Но на душе у меня неспокойно. Болит душа, стонет сердце, — Хрущев коснулся груди. — Уже несколько дней я не нахожу себе места, не сплю, думаю, пройдет наш Съезд, разъедутся делегаты, но останется кое-что недосказанное, а умалчивать друг от друга, мы ничто не должны, не по партийному будет, если всей правды не сказать. Вот я и вышел к вам, чтобы высказаться. Речь пойдет о товарище Сталине. О кое-каких нехороших моментах в его работе. Нехороших, наверное, не самое подходящее слово. Вы скоро поймете, что я имею в виду.
