Мы тогда тоже считали, раз она отравилась, то спрятала концы в воду, как объяснил товарищ Сталин, и отрезала возможность вывести начистоту своего мужа-изменника. Впрочем, независимо от того, отравилась она или нет, Сталин уже решил, что Ежов конченый человек, он больше ему не нужен. Продолжение деятельности Ежова было не на пользу Сталину. Ежова арестовали. Я случайно находился в то время в Москве. Сталин пригласил меня на ужин в Кремль. Там был товарищ Молотов и еще кто-то. Сталин сказал, что должны арестовать Ежова, этого опасного человека, и должны сделать это как раз сейчас. Скоро зазвонил телефон, и Сталину доложили, что Ежов арестован и что вот-вот начнется допрос. Тогда же я узнал, что арестовали не только Ежова, но и его заместителей. Одним из них был Фриновский, такой здоровяк — силач, со шрамом на лице, физически могучий. Про его арест рассказывали так: что толстяк Кобулов навалился на него сзади и повалил, после чего Фриновского связали. Об этом рассказывали как о каком-то подвиге Кобулова.
Получается, везде прошли казни: и в Кремле, и в органах, и на улице.
Безоговорочно считалось, что у нас есть внутренние враги, а начало их разоблачения положено при аресте видных военных в 1937 году. Все военные сознались, что сотрудничали с врагами. Говорили, что командующий войсками Московского военного округа, когда его вывели на расстрел и спросили, кому же он служил, заявил, что служил немецкой армии и Германскому государству. Демонстративно сделал такое заявление перед смертью. Это до чего же надо было довести человека! Как надо было его истязать! — вознес руки вверх Никита Сергеевич. — Правда, казненный по тому же делу Якир в последние секунды жизни выкрикнул: «Да здравствует Сталин!» — после чего был расстрелян. Когда об этом передали Сталину, он Якира обругал: «Вот какой иуда! Умирая, все-таки отводит в сторону наше следствие, демонстрируя, что предан Сталину!»
Когда дела от Ежова принял Берия, смертоубийства велись так же усердно. Правда, возмущенных разговоров о произволе стало больше и именно со стороны Берии. При нас он Сталину ничего не говорил об осуждении репрессий, а тет-а-тет часто рассуждал об этом. Он плохо говорил по-русски: «Очень, очень, слюшай, много народа уничтожили! Что это будет, люди уже боятся работать!» Это он говорил правильно. Людей просто истребляли. Сталин совершенно изолировался от народа, ни с кем, кроме ближайшего окружения, не общался. Я не сомневаюсь, что и на меня имелись показания. Они тогда на каждого были.
Когда я приехал на Украину, там не было наркома торговли, — продолжал Хрущев. — Я взял туда Лукашова из Москвы. Он работал начальником московского управления торговли. Очень деятельный и хорошо знающий свое дело человек. Поработал Лукашов недолго и был арестован. Меня это очень смутило, ведь перед назначением я согласовал его кандидатуру со Сталиным. Это для меня был моральный удар. Через какое-то время сообщают, что Лукашова освободили. Я прямо обрадовался, пригласил его к себе. «Да, — рассказывает он, — освободили, невиновен. Я честный человек, прошу верить мне так же, как верили и до ареста. Хочу рассказать вам, что когда меня арестовали, то били нещадно и пытали. Ставили скамейки, до предела раздвинув их, на которых, расставив ноги, я вынужден был стоять. При малейшем шевелении меня избивали так, что я терял сознание и падал. А знаете, чего от меня требовали? Чтобы я показал на вас, будто вы заговорщик, что я по вашему заданию ездил за границу для установления связи, а я ездил семена закупать». Словом, Лукашева измордовали, замучили и все из-за меня, а если из-за меня, то, несомненно, по указанию Сталина, — подытожил Никита Сергеевич.
— Двух моих помощников по Москве тоже арестовали, — продолжал он. — Сталин меня как-то спросил:
«Что, арестовали ваших помощников?»
«Хорошие были, честные ребята», — отвечаю.
«Да? А вот они дают показания, сознались, что враги народа. Они и на вас показывают».
Зачем Сталин мне об этом сказал? Наверное, чтобы больше я его боялся.
По указанию Сталина мы постоянно себя резали, срезали все до кости, чтобы старых оставалось поменьше, чтобы вообще их не осталось, да и новых, вновь выдвинутых, не щадили, — тяжело выговаривал Никита Сергеевич.
