Единственный, кто и вправду знал, как у нас Сережей началось, был как раз отец. Я ему сама рассказала. Конечно, тогда мне и в голову не приходило, что будет какой-то роман и он это решит использовать. Между тем Сережа замолчал. Вижу, что он чего-то ждет, а чего – и сам не знает. Может, что я скажу, что отец всё выдумал. Мы оба знали, что фантазия у отца дай бог каждому, так что мог и выдумать. Но неважно, чего именно Сережа ждал, в любом случае мне давалось время хоть как-то поправить дело. И я даже знала, что́ должна сказать сейчас и что́ должна буду сказать потом, чтобы спустить всё на тормозах. Тут не было ничего сложного и, главное, совершеннейшая правда.
Мне просто следовало ему объяснить, что да, пусть тогда в Новосибирске я его обманула, но в конце концов, какая теперь разница, если я давно и по-настоящему его люблю, даже представить себе не могу, что с кем-то другим ложусь в постель. Думаю, этого он от меня и ждал, но я – непонятно почему – медлила. И он всё упорнее возвращался к тому, о чем думал, еще когда летел в Магадан: что вот эта бессмысленная малявка, которую он перекидывал с коленки на коленку, его, опытного чекиста с двадцатилетним стажем, обвела вокруг пальца, как говорится, “сделала”; вдобавок неизвестно зачем перед товарищами выставила идиотом. Что, в сущности, тогда в Новосибирске не он меня поимел, а я его.
Он больше и больше в этом укоренялся, а я, вместо того чтобы произнести нужные слова, приласкать, утешить, сказать, что я его люблю, жизни без него не представляю, – в общем, сбить с этой волны, стала думать: обида слишком свежа и, пока рана открытая, ничего бередить не надо. От любых моих слов будет только хуже, каждое лыко в строку.
И я тогда промолчала, – говорила Электра, – ничего ему не сказала. У меня был и другой шанс как-то всё поправить, помочь нам обоим через это переступить и жить дальше, но и его я не использовала. Мы тогда пошли гулять по берегу моря, что Сережа очень любил. Идем, слева болото, оно уже осеннее, то есть много красного, ржавого цвета, тут же полоса песка иногда с этакими кулачками корней, из которых во все стороны топорщатся ковыльные метелки, затем до горизонта море.
Волна темная, тяжелая и идет, будто мы по песку. То есть вязко, медленно, главное, никак не может себя поднять. Ну и мы в ту же степь – проваливаешься по щиколотку, выпростаешь ноги и идешь дальше. Когда я совсем устала, сели на старый, щербатый топляк. У Сережи в зубах былинка, он играется с ней, словно с сигаретой, языком, губами катает из стороны в сторону. Вижу, что для отдыха я присмотрела какое-то большое, будто в соде выбеленное бревно. Наверное, лиственница, но точно сказать трудно, из песка – остальное в нем уже утонуло – торчит лишь комель. Его и оседлали.
И вот мы сидим, смотрим на море, и я понимаю, что сейчас самое время, что здесь, на берегу, я могу успокоить Сережу даже вернее, чем когда он только что прилетел из Москвы. То есть скажи я ему сейчас что-то доброе, он с радостью отзовется. Но в меня будто бес вселился. Я такие вещи за собой и раньше знала, но справлялась. А тут – ни в какую. Сижу рядом с Сережей, гляжу из-под ладошки на солнце, которое еще не закатывается, но близко, и вместо того чтобы говорить ему это доброе, думаю. А в чем, собственно, я должна каяться? Из-за чего вся эта мировая скорбь? В чем он обманут, чего недополучил? Разве невеста, что он под венец повел, была не молода или, предположим, некрасива? Что – я ему была плохой женой, изменяла? А сколько раз я его выручала, с тем же Мясниковым, например. Пусть он сейчас капитан задрипанный, начальствует над маленькой зоной здесь, на Колыме, но прежде он ведь и в генералах покантовался, носил штаны с лампасами. Сам Сталин о нем сказал, что в своей работе наши органы должны равняться на таких чекистов, как Телегин.
И всё благодаря мне. Прибавьте сюда, что я ему сына родила. Да и что такого ужасного он мог прочитать в романе отца? Если вдуматься, весь сыр-бор из-за того, что тогда в Новосибирске он не со своей родной дочерью переспал, опять же не обесчестил никого. Да тут радоваться нужно, руки целовать, что с души такой грех снят. А он ходит чернее тучи. В общем, решаю: все его обиды – курам на смех, яйца выеденного не стоят”.
Судя по моим дневниковым записям, снова к разговору о романе отца Электра вернулась ровно через неделю. Беседовали в прежних декорациях – поздний вечер и начало ночи. Чашки кузнецовского фарфора, из того же сервиза плошечки для варенья, ну и само варенье, домашнее, как всегда, из черной смородины.
“Почему, – удивляется Электра, – много раз говорила. Он ведь был последний, кто его прочитал, а я романом очень интересовалась. Так что, пока что могла из Сережи не вынула, не успокоилась”.
