«Но дело не только в показательных процессах, – говорил Сережа через пару дней. – Известно, что твой отец со Сметониным был очень дружен, а с другой стороны, как я уже тебе объяснял, Сметонин приятельствовал с Вышинским. Отец с Вышинским знаком не был, значит, всё так и так могло идти только через Сметонина. У твоего отца выхода не было, в любом случае приходилось делать адвоката центральной фигурой».
Он в тот день вполне благодушный: «Всё тебе расскажи».
Конечно, пока Сталин к нему благоволит, пока Вышинский ему нужен, мы с тем, что собрали, сидели тихо, не высовывались, то есть копили так, на всякий пожарный. Но и Ягода, который это начал, и Ежов, который продолжил, и Берия, который, думаю, и сейчас собирает, будто спокойнее себя чувствовали, зная, что в загашнике на Вышинского у них много чего есть. Компромат велено было тащить отовсюду, и из его прошлого – этого самого меньшевистского – и из настоящего, и из будущего.
Брали, что попадется, ничем не брезговали, но еще Ягода определил, что рыть под Вышинского самое верное со стороны Сметонина, и, оказалось, правильно определил. Только мы этого Сметонина взяли в разработку – сразу поняли, что на нем пробы ставить негде, хватит не только на Вышинского, пол-Москвы можно загнать за Можай. Но и Сметонина, пока ему покровительствовал Вышинский, мы не трогали, даже никого из его круга не взяли, боялись спугнуть. Однако следить по-прежнему следили, больше того, очень внимательно следили»”.
“И все-таки что там нашлось такого ценного?” Но Галина Николаевна на вопрос почему-то не отвечает; давая понять, что наш сегодняшний разговор окончен, начинает собирать чашки.
Сегодня,
Раньше выдастся свободная минута, тут же к Паше: валяет его, тискает, играет во что только можно и читал он ему почти каждый день. Оба больше всего любили народные сказки. Сын мог часами их слушать, приникнет к твоему боку, и ему тепло и тебе. Когда слушал, тихий делался, задумчивый. А тут, сколько Паша ни зовет, сколько ни предлагает то одно, то другое, Телегин ни в какую – всё время то с работы, то на работу. Так сынок с полгода его теребил-теребил, а потом перестал, понял, что отцу не до него. Теперь по большей части или со мной, или сам с собой играет.
Не думаю, что Телегин сына из-за меня наказывал; просто раньше мы, а не лагерь были для него на первом месте, а тут вдруг выяснилось, что у нас своя жизнь, в которую мы его, конечно, принимаем, но, как говорится, с оговорками. В общем, он к дому охладел. Чуть не до ночи сидит себе в конторе, бумажки перебирает, да на пару с опером вникает в зэчьи разборки. Решает, кто сто́ит поблажки, потому что теперь это уже почти наш человек – твердо встал на путь исправления, а кого – другого выхода нет – придется гнобить по-черному.
Всё же мне навстречу Сережа свою часть честно прошел и, хотя никого не дождался, отыгрывать назад не стал. До этого он меня уже спрашивал, почему отец нашу с ним новосибирскую историю вставил в роман, наверное, тогда хотел спросить и про другое, но пока решил выждать, посмотреть, как я про роман отвечу. Я и говорю: «Да тут тайны нет. Ты же сам рассказывал, что чуть ли не треть текста сплошное богоискательство, что ты страниц сто прочитал и затосковал, дальше заставить себя не мог, пролистал наскоро, пока снова не началась жизнь. Наверное, отец, когда правил “Агамемнона”, и сам заскучал, понял, что нельзя сотнями страниц всё о Боге да о Боге. Люди они и есть люди, им людские истории нужны. А такое никто читать не станет».
Этот момент я как-то Сереже объясняла. Но другой вопрос, почему я отцу всё рассказала – как сделала так сделала, это оставим, но зачем было рассказывать, вываливать грязное белье?
