И вот всё это в ней мешается: из-за страха, что донесу отцу Игнатию, чуть сболтнет лишнее, тут же начинает нести околесицу, через минуту успокоится и, будто ничего не было, продолжает объяснять, растолковывать, что́ она мне оставляет. Это, так сказать, в самом приблизительном виде, а если вычесть маразматический бред, выйдет, что в разное время говорилось разное, но, в общем, чуть не год с гаком меня держали на дальних подступах и только в последние месяцы стали позволять сузить круги. Но и тут не ровно, с ложными ходами и по-охотничьи изощренными уловками, с бездной манков, ям и капканов, в которые, если захочу обмануть, неминуемо попадусь.
Получается, что меня беспрерывно прощупывали и проверяли, и лишь когда Электра поняла, что неважно, кто я – подослан отцом Игнатием или сам по себе – другого кандидата на престол искать поздно, старческие хитрости куда-то подевались и я, который давно смирился, что никогда не разберусь, как на самом деле всё было – разве поймешь, где она врет, а где говорит правду, – перечитывая записи разговоров, вдруг увидел, что картинка вроде бы складывается.
Потом – Электра полгода как отдала богу душу, и я по второму кругу, ничего не пропуская, перечитал все тетради, то есть не одну сотню страниц, и уже не удивился, что всё важное мне сказано, я его теперь знаю.
Надо сказать, что чем дальше всё идет, тем мне понятнее страхи Электры. А теперь, когда стало ясно, на какую роль меня метят, раз я от нее не отказываюсь, у меня нет и никогда не будет права пустить дело под откос. Сумею ли править царством, смогу или не смогу – тут, как говорится, бабушка надвое сказала, но предать его я в любом случае права не имею. К Игнатию это относится напрямую. Я конечно, обязан, останусь и дальше обязан, причем не только на исповеди, говорить ему, что со мной происходит, но у Электры таких обязательств нет и не было, она даже исповедоваться ходит к другим священникам – значит, это ее тайна, и мое дело тут маленькое – ни при каких обстоятельствах Электру не выдать. Есть длинная цепь всего и вся – жизнь отца Электры, жизнь якутки, ее собственная жизнь и жизнь Телегина; теперь, когда Электра вот-вот уйдет, всё это, если окажется по силам, должен буду продолжить я. А стоит, пусть даже на исповеди, проговориться – и можно закрывать лавочку.
В общем, расклад ясен, и я добровольно даю ей слово, говорю: моя милая Электра, ничего не бойтесь. Ничего из того, что от вас узнал, я никому и ни при каких условиях не выдам. Всё как было, так и останется между нами. То есть я, конечно, записываю, собираюсь и дальше записывать наши разговоры, но делаю это только для себя.
И когда мой работодатель Кожняк – Электра к тому времени три десятка лет лежала в могиле – будто мимоходом завел о ней речь, спросил, не знал ли я некую Галину Николаевну Телегину, я был к вопросу готов: не смутившись, ответил, что, к сожалению, нет; может, судьба и сводила, но я ее не помню. И снова: а где я мог ее видеть?
Я спрашиваю: “Электра, а про те главы романа, которые Телегин, как вы говорили, не прочитал, только посмотрел, вы что-нибудь знаете? Когда-нибудь с мужем о них говорили или так и кануло?”
Я уже вам говорила, что через неделю спросила мужа: откуда он столько всего знает об адвокате? Муж тогда ответил, что они за ним следили еще с середины двадцатых годов. Следили и при Менжинском, и при Ягоде, и при Ежове, и при Берии. Сметонин интересовал их и сам по себе, но главное, от него шел прямой ход к Вышинскому.
