В общем, скоро его усилия и заметили, и оценили, поняли, что в церковных вопросах он дока – незаменимый сотрудник отдела. А к этому подверсталось, что многие из начальства по-прежнему относились к нему хорошо, в системе его всегда любили, помнили, как за него болели, когда он в «динамовской» форме жал гири, поднимал штангу или метал молот: так или иначе, по служебной лестнице Телегина дружно стали двигать вверх.
Ясно, что он уже не тосковал, и через два года на фронт, в действующую армию, стал проситься больше для проформы, потому что теперь работа была, ее было много, и результат тоже был. Меньше чем за год он настолько поднаторел, что и без отца многие вопросы решал вполне грамотно. Хотя по-прежнему в себе сомневался: уже сделав, всякий раз шел к отцу, чтобы тот проверил, не лажанулся ли он. И всё равно пока это еще был средний уровень, настоящий же телегинский взлет связан не с церковью, а с расследованием дела вышеупомянутого Гавриила Мясникова, не просто бывшего члена ЦК партии, но и одного из лидеров Рабочей оппозиции.
Впрочем, – объясняла Электра, – без отца Телегин бы и тут не справился. С мясниковским делом муж скакнул сразу через две ступеньки, кроме ордена Боевого Красного Знамени, других поощрений – среди них личная благодарность Сталина, – звание комиссара госбезопасности третьего ранга. То есть это была полная победа, и пока Сталин о нем помнил, было даже неважно, доволен Берия или нет, что не его – ежовский человек так резво ушел в отрыв. Всё же, наверное, особой радости Берия не испытывал, иначе не отправил бы Телегина через неполных полтора года начальствовать над небольшой зоной на Колыме.
Сам Мясников, его рукопись – она называлась «Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова», – его следственное дело и стали основой первого отцовского романа.
Теперь в общем виде канва того, что происходило в «Агамемноне», как я ее себе представляю, – продолжала Электра. – В середине двадцатых годов некий Г. Мясников, гражданин отнюдь не рядовой, глава Совета рабочих и солдатских депутатов пермской Мотовилихи – между прочим, одних только членов и кандидатов в члены партии пять тысяч душ, – ссорится с Москвой, не исключено, что лично со Сталиным, и бежит за границу. Сначала скитается где-то на юге – по слухам, Персия, затем Турция. В конце концов оседает во Франции. Работает на заводе, как и в Мотовилихе, слесарем-инструментальщиком. У него есть своя группа – по большей части это французские анархисты, но в целом мясниковцы – разношерстная компания.
Кажется, что он прижился, но в сорок четвертом году, сразу как немецкие войска покидают Францию, Мясников обращается в советское посольство в Париже с заявлением, что хочет вернуться на родину. Консультация с Москвой – и немедленное разрешение. Через неделю Мясникова на самолете через Италию и Болгарию вывозят в Москву. На Тушинском аэродроме его прямо у трапа встречают под белые руки и везут на Лубянку. Говорят, он даже не удивился.
Дальше – так в романе – Сталин (на Мясникова у него, по-видимому, зуб) вызывает Берию и приказывает, сломав отщепенца, расстрелять. Такая же резолюция: «Сломать» – и на мясниковском деле. Берия начинает искать человека, на которого мог бы положиться, зная, что тот не подведет. Но кандидаты насчет Мясникова уже навели справки, и желающих ни одного. Все только и говорят, что это тот еще фрукт. Оттого в двадцать пятом Дзержинский и дал ему сбежать. Главное, чтобы не в Мотовилиху, а так пусть катится колобком.
Никто не верит, что сейчас, спустя двадцать лет, с ним можно будет справиться. Кроме того, известно, что и здоровье у Мясникова не фонтан – большие проблемы с сердцем – значит, о спецсредствах лучше забыть. Неровен час, не покаявшись, отдаст богу душу, Сталину это не понравится. В общем, вперед никто не лезет, и Берия начинает нервничать. С Мясниковым давно пора работать, клиент простаивает вторую неделю, от безделья лишь наглеет. Всякое утро на имя Берии и на имя Сталина от Мясникова идут издевательские требования за каждый день отсидки в Лефортово перечислять ему на сберкнижку суточные. В размере ста франков. То есть ровно столько, сколько положено в Париже советскому дипломату высшего ранга.
Похоже, до Сталина ни одно из посланий пока не дошло, но достаточно и того, что его, Берию, они доводят до бешенства. И вот, – рассказывала Галина Николаевна, – когда все попрятались в кусты, сидят, затаились, когда и сам Берия уже дрейфит, что с этим заданием вождя не справится, вдруг вызывается мой дурачок. Ни с кем не посоветовался, никому слова не сказал, и как Матросов на амбразуру. Телегин однажды мне сказал, – продолжает Галина Николаевна, – что дома про него говорили, что он человек восторженный и донельзя наивный, то есть мозгов, как у курицы, зато красотой, главное, силой Бог не обидел – настоящий атлет.
