Да, ни его самого, ни меня не смутило бы видео своих сексуальных подвигов в интернете, но для хороших, правильных девочек это катастрофа.
— Спасибо, что позвонил мне. Иногда продать квартиру бывает легче, чем переступить свою гордыню. Ведь так?
Я подавлен… Какого он мнения обо мне? Теперь это очевидно: он считал и считает меня ублюдком и искренне удивлён, что его сын способен на нормальные поступки.
— Ты думал, что я способен спустить всё это на тормозах?
— Ничего я не думал. Благодарю, потому что считаю нужным. А ты не додумывай то, чего нет — это плохая привычка.
На его смартфон приходит сообщение.
— Мне нужно лететь обратно. Пинчер уже в аэропорту. Пишет, что личности шантажировавших тебя людей уже установлены. Похоже, мы закроем этот вопрос даже быстрее, чем предполагали. Пожелания есть?
— Есть. Не смотри видео.
— Я бы не смог. Там двое моих детей в самой отвратительной ситуации, какую можно себе представить.
Вот это «двое моих детей» выводит меня на какую-то совершенно новую орбиту.
— Мне нужно встретиться с ней. Хотя бы раз! — прошу.
— Зачем?
— Зачем?! Чтобы извиниться!
— Эштон… извиняются, когда на ногу наступят! А такие поступки как твой извинений не предполагают. Что сделал, то сделал, главное — результата добился. Теперь просто забудь и живи дальше, устраивай свою жизнь!
— Какого ещё результата?!
— Она успокоилась, как ты и хотел. Ты ведь этого добивался? Чтобы с дороги твоей ушла, чтобы не мешала, не создавала тебе проблем своими необдуманными поступками. Многое в ней изменилось, и, несмотря на… мои чувства по этому поводу, твой метод оказался эффективным. Но если позволишь себе ещё раз нечто подобное — я убью тебя, и это не угроза. Это твоя перспектива.
— У неё кто-то есть?
— Да, конечно.
— Ты доволен?
— Сложно сказать, но на данном этапе — это лучшее из доступного.
И в голове эхом: «доступного…».
— Она любит его?
— Думаю, да. Но не так, как любила тебя.
— Любила?
— Всё прошло у неё, Эштон. После твоего лечения больно ей было, но и легко в тоже время. Призналась мне, что словно очистилась, будто тяжелую ношу скинула. Да я и сам это вижу, то, насколько легче ей теперь дышится. Так что… ты и в этом преуспел. Поздравляю!
И это «поздравляю» сквозь зубы.
— Позволь мне увидеть её хотя бы раз! — прошу, как побитая собака.
— С каких пор тебе требуется моё позволение?
— С тех самых. Сколько ни пытался — её охрана не подпускает ближе ста метров.
Он выгибает брови, поджимая при этом губы, скорее в разочаровании, нежели возмущённый тем фактом, что я всё же пытался приблизиться к его дочери, хоть он и запретил.
— Я в своё время совершил почти невозможное — нашёл свою жемчужину среди тысяч камней. У меня ушёл на это год. Целый год: ни адреса, ни телефона, ни даже фотографии. Только имя и город, не мегаполис, конечно, но и шестьсот тысяч — немало для одного ищущего.
— Что?! — моё лицо вытягивается. — Ты искал её?
— Да, целый год.
— Подвиг?
— Вряд ли. Скорее, акция по спасению самого себя.
Я так и не понял его последней фразы, а уточнить не успел — отец уже поднялся, приняв от официанта счёт, поблагодарил его за обслуживание.
— Эштон, у меня через час вылет. Боюсь, мне пора.
Поднимаюсь. Он не протягивает мне руки, и мы оба какое-то мгновение чувствуем эту неловкость. Он поворачивается, чтобы уйти, и я не выдерживаю:
— Отец!
Он возвращает мне свой карий взгляд, а я тяну руку, и это не русская традиция мужского прощания, нет: это немая просьба о прощении.
И мой отец жмёт мою руку, не прерывая диалога наших глаз, в котором за эти мгновения сказано больше, чем за весь последний час, чем за всю историю нашего знакомства.
Not every mistake deserves a consequence. Sometimes the only thing it deserves is forgiveness.
Не всякая ошибка заслуживает наказания. Иногда всё, что ей нужно — прощение.
Спустя месяц я получаю сообщение от Лурдес.
