Мингю не слышит, что он говорит дальше. Он не может оторвать взгляда от Чонхо, и внутри все переворачивается, раз за разом, снова и снова. Это как тысячу вечеров подряд задергивать шторы, игнорируя закат, не давать своим глазам впитать всю палитру цвета, разлитую на горизонте, а потом вдруг остановиться, выйти на балкон. И заплакать от осознания, что картина, которую небо рисует перед тобой, до боли прекрасна. И она была такой всегда. Ты просто не замечал – не давал себе замечать.
Маяки Вселенной, значит.
Чонхо – маяк
«Смысл есть у всего, что происходит», – сказал Сонёль. Нет, Чонхо вовсе не главная причина того, что Мингю оказался в этом мире. Он просто – причина. Вообще всего.
Перед тем, как уйти, Сонёль долго обнимает его. Правда – это действительно длится слишком долго, да настолько, что Чонхо позади начинает недовольно бухтеть, после чего обнимашек отвешивают и ему. Мингю не может не улыбаться, наблюдая за чужим удивленным лицом, а потом – глядя на Сонёля, который не прекращает болтать, рассуждая не то о зеркале, не то о надписях на нем, не то о том, что Тэён «все-таки не промах, мне было слишком тяжело заставить его все рассказать».
Он уходит, оставляя после себя едва ощутимый запах лимона и все еще звенящее в воздухе «Дурак ты все-таки». Мингю еще долго стоит возле входной двери, привыкая к этому странному чувству в груди. Что все правильно. Что все именно так, как должно быть. Что вокруг него именно те люди, в которых он нуждался половину вечности.
– Как думаешь, что это значит? «Маяки Вселенной», – спрашивает Чонхо спустя пару часов, выдергивая Мингю из полудрема.
Он оборачивается на него через плечо и вздыхает. Честно отвечает:
– Без понятия.
– Знаешь ведь, для чего созданы маяки, да? Чтобы указывать морякам путь. – Чонхо поворачивает голову в его сторону, а затем ложится набок, просовывая одну руку под подушку. – Может, в этом весь смысл?
Мингю смотрит в потолок, медленно моргая. Спать хочется ужасно, но в то же время расхотелось совершенно.
– Не думаю, что маяки – это зеркала, – продолжает Чонхо.
– А что тогда?
– Я бы сказал, что маяк – это ты. Потому что ты указал мне путь.
Мингю садится на кровати, смотря на него потрясенным взглядом. «Все же наоборот!» – хочется орать ему, но он просто молчит, кусая нижнюю губу. Наверное, это выглядит так, будто он в двух шагах от того, чтобы расплакаться или еще чего, потому что Чонхо тоже садится. А Мингю думает, что все, вот это – точно предел.
(А может, его просто не существует.)
Синий и фиолетовый – грань нереального и запредельного. Трансцендентное и непостижимое. Прямо как то, что два таких человека, как они, вдруг оказались рядом. Прямо как то, что они приняли не только друг друга, но и тот факт, что принадлежат совершенно разным мирам.
Мингю принял, правда. Все совершенно. Кроме того, что у него не получится быть рядом так долго, как ему хочется.
– Tempori parce. – Он подтягивает к себе ноги и обхватывает колени. – Там была вторая фраза, приписанная снизу. Она означает: «Береги время».
Он не смог. Он не ценил. Он убегал – кажется, столько, сколько себя помнит. А теперь, когда жизнь подобна песочным часам, ему хочется поверх сердца шрамами набить каждую секунду. И никогда не забывать.
Этот обмен действительно не случайность. Это подарок судьбы – и пусть звучит глупо. Это – путешествие вслед за светом маяка, который Мингю сначала назвал кометой. Он смотрит на Чонхо и думает, что да. И комета, и маяк, и вся чертова Вселенная в придачу.
– Люди не умеют беречь время, – тот блестит глазами в темноте и улыбается, – слишком поздно спохватываются. Мы часто осознаем ценность многих вещей лишь после того, как теряем их.
– Именно так.
– Знаешь, – Чонхо резко меняет тему, спрыгивая с кровати, и включает верхний свет, – вся эта история с Сонёлем дала мне понять, что я не хочу ничего от тебя скрывать. Поэтому… – Он подходит к письменному столу и выдвигает средний ящик; копается в нем какое-то время, после чего достает пачку конвертов. – Можешь прочитать. – Он возвращается обратно на кровать.
Мингю таращится на кипу писем максимально большими глазами, сразу понимая, от кого они, ибо слишком уж живы в памяти те строки, что он, можно сказать, украл, потому что никакого права не имел их читать.
– Я не буду.
– Там ничего криминального.
– Чонхо, – сурово роняет Мингю, – я не буду читать эти письма. Это та часть твоей жизни, в которую я не имею права лезть. Это слишком личное. Да, знаю, что уже влез, но… Там было другое. – Он отводит взгляд.
– Я не против, если ты прочитаешь, – настаивает Чонхо.
– Не буду.
– Ладно, – сдается он, – тогда я сам расскажу.
– Не хочу ничего знать, – возмущается Мингю, выдергивая из-под него плед и отворачиваясь к окну.
– Ты что, ревнуешь?
Он оборачивается с предельно кислым лицом, которому вообще-то хотел придать возмущенное выражение, но вышло, видимо, не очень, ибо Чонхо тихо смеется и качает головой.
