Я поспешно кивнул. Разберусь. Язык до Киева доведет.
- А чего ждем? - спрашиваю озабоченно. - Обоз с рассветом тронется, нет?
- Ничего, успеем перехватить. Аль догонишь, не маленький. Ивана Каргопольского ждем. А, вот и он бежит.
Видок у очередного нового (старого - поминали уже разок) знакомого тот еще. Натуральный алкаш из вокзальных, готовый за пустую бутылку ботинки облизать. Морда красная, нос синий, глаза косые и с утра сивухой несет.
- Вот ведь, - еле слышно пробурчал Василий Дорофеевич, - что жизнь делает. В Хранции учился, - он так и сказал, через 'Х', хотя у меня появилось ощущение, что здесь скорее ирония, чем незнание. - Науки постигал. Вот тебе и все обучение - пить горькую.
Не хочу такой судьбы для тебя, не прозвучало, но отчетливо подразумевалось. 'Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом', а место применения после Сорбонны не нашлось помимо Колмогор? Тут не захочешь, а сопьешься.
- Принес, - задыхаясь и вручая мне запечатанное письмо, - доложил алкаш. - К Постникову Тарасу Петровичу пойдешь. Помнишь?
Я послушно кивнул, не имея желания возражать. Естественно нет. Но это ничего не значит. Теперь в курсе. Да и на самом конверте написано.
- Отдашь ему. Он обязательно поможет. Все как есть отписал про твое желание обучаться и знания. И про светлый ум твой, - он с вызовом посмотрел на моего отца. Видать имелись у них допрежь терки по данному поводу. - Славяно-греко-латинская академия еще гордиться станет, что в ней сей отрок обучение прошел.
Он трубно высморкался в рукав и обнял меня. Стало здорово противно, но не обижать же. Для меня старался, рекомендательное письмо набросал, имя к кому обратиться подсказал. И все ж неприятно. Сопли размазывал, сейчас пьяными слезами на плече заливается.
- Не забывай родных, - отодвигая его веско произнес Василий Дорофеевич.
- Буду писать.
- В церковь ходить не забывай.
- Угу, - подтверждаю, осознав, что сейчас последуют обычные наставления старшего и умудренного опытом. Никому особо не нужные и всем известные.
- К чарке не прикладывайся, от нее до греха недолго.
- Да тятя.
- И табачище не учись курить, не наша-то привычка, немецкая.
- Ой, - вспомнил внезапно, когда мы уже оставили наконец сильно ученого алкоголика и бодро промчались до самого обоза. - Отдай пожалуйста Иринье, - и извлек подарок.
Бац! - и я полетел на землю, роняя шапку и столь заботливо выбранную вещь. Возчик с ближайших розвальней, тяжело просевших под замороженной семгой, лежащей практически в навал, рассмеялся.
- Пошто тятя? - я искренне недоумевал.
- Зеркало невесте дарят, - прошипел он сквозь зубы нешуточно разъяренный. - Не для того я тебя растил, чтоб оженить на ком попало. Невесту подберу сам, смотри у меня.
- Да, тятя, - поспешно соглашаюсь, подбирая шапку и мешок.
За зеркалом нагибаться бессмысленно. Оно разбилось. Двенадцать копеек псу под хвост! Четверть моего начального капитала! В последнее время с некоторой оторопью обнаружил за собой скупердяство. Раньше не задумываясь тратил, но тогда и считать не нужно было.
Мутер меня не обижала в этом смысле, а когда на лето приезжал к папаше погостить он без оплачивал что угодно. А теперь начинается трудовая жизнь, коей вечно пугали. От получки до следующей. Безусловно они ничего вроде нынешнего попадала не подразумевали, все больше в сторону учиться полезно. Ну и накаркали. Подарков долго ждать придется. Не хватит денег - сиди голодный.
- Конечно, - смирено соглашаюсь с добра мне желающим Василием Дорофеевичем. Разбежался я возвращаться. Разве совсем прижмет. И то не собираюсь на ком попало жениться. - Благословите в дорогу.
Он слегка оттаял на мой низкий поклон. Я ведь не зря так. Еще не хватает, чтоб передумал и брякнул нечто наподобие: Люди-то, что скажут: 'У Василия Дорофеевича сын по миру пошел, скитаться...'. Или насчет наживания богатства. 'Кому оставлю - тебе. Ужель отцовские труды на ветер пустишь'.
Типа для кого стараюсь. Очень знакомые речи. Не думаю, что папаша в этом отношении от тяти отличается. Все им блазнится, чтоб дело продолжили. А меня никто спросить не пытался?
Перекрестил на прощанье и пихнул в спину. Я мельком увидел натуральную слезу. На душе потеплело. Пусть и не мой настоящий отец, но ведь заботился. И хочет помочь. Даже возможность для учебы давал и в Москву пустил. А мачеха, что с бабы возьмешь! За ним вины нет. Мужик в самом возрасте, не дряхлый.
Розвальни двигались не особо ходко, но пока мы разбирались отъехали изрядно. Пришлось бежать всерьез и достаточно долго. Под конец даже запыхался. Тулуп тяжелый, да вещи, да валенки. Не спортом занимаюсь налегке. Вежливо поблагодарил возчика, показавшего на место рядом с собой и плюхнулся на сиденье. Подумал и полез посмотреть на свои документы. Интересно ж. Осторожно, чтоб не порвать и ветром не унесло развернул и мысленно зачитал:
'1729 года, декабря седьмого дня отпущен Михайло Васильев сын Ломоносов к Москве и к морю до ноября месяца предбудущего 1730 года, а порукою по нём в платеже подушных денег... расписался...'
Господибожешмой, я Михайло Ломоносов?!
