– Капитан Исаева, – холодно представилась девушка. – Ка-Гэ-Бэ. Вы арестованы, товарищ Саблин.
Общий вздох дважды потрясенных людей пронесся затхлым ветерком. Неприметные парни в черных комбезах бесшумно шагнули в кают-компанию.
– Руки!
Замполит потерянно, с детским огорчением глянул на щелкнувшие наручники, сковавшие его запястья, и качнул головой. За какой-то час он вознесся в немыслимую высь… И сверзился на жестокие камни.
«Судьба…»
Мощно загудел трап, и за молчаливыми оперативниками замаячил командир корабля. Дергая губами от ярости, он перешагнул комингс – и сразу успокоился. Сгорбился устало, оглядел Саблина с кротким недоумением в глазах.
– Советский офицер… – протянул кавторанг надтреснуто, с больным дребезгом в голосе. – Тебя на Северном флоте в командиры корабля прочили. Нет, ты подал рапорт на поступление… Выучился на замполита, молодец. Зачем? Чтобы сегодня флот опозорить? Ну, не понимаю я! – застонал Потульный. – Что, что тебе в голову ударило, что толкнуло на это? Объясни! Не трибуналу, нам! Своим товарищам!
– Что меня толкнуло на это? – На губах Саблина загуляла мечтательная улыбка, словно за переборками и палубами ему одному мерещились прекрасные дали. – Любовь к жизни. Я имею в виду не жизнь сытого мещанина, а жизнь светлую, честную, которая вызывает искреннюю радость… – Замполит сжал кулачки. – Мною руководило только одно желание – сделать, что в моих силах, чтобы народ наш, хороший, могучий народ Родины нашей, разбудить от политической спячки![32]
– Да?! – восстал Шеин. – А почему ж вы тогда так хитро фильмы подбирали, чтоб только недостатки показывать? А?! В кубрике об одном и том же терендели: все у нас плохо, сплошная брехня, справедливости никакой! Вот и зас… загадили мозги братишкам! Уже до того дошло, что на боевых постах брагу варят!
– Прозрел! – хохотнул Фирсов.
– Последнее слово, Валерий Михалыч. – Ровный голос Потульного нагонял холод.
– Я продолжаю верить в то, – мягко улыбнулся Саблин, глядя поверх голов, – что революция всегда побеждает…
– Я тоже верю в это, – перебила его Исаева. – Но не вам, отчаявшемуся идеалисту, будить народ. На выход!
Валерий послушно шагнул к дверям. Уже поставив ногу на комингс, он обернулся:
– Прощайте, ребята! Не поминайте лихом!
Экипаж безмолствовал.
Понедельник 10 ноября 1975 года, вечер
Первомайск, улица Карла Либкнехта
– Да не очень-то он и тяжелый, – прокряхтел Ромуальдыч, перехватываясь. – Вона, телик у меня, тот да – весит, как чугуняка! Куда ставить?
– Сюда давайте, – засуетился я, задвигая стул между толстых тумб стола. – Системнику на полу самое место.
Вайткус присел, осторожно опуская ящик. «Персональная микроЭВМ «Коминтерн‑1» – было намалевано на картоне синим по белому. А ниже: «Курский завод «Счётмаш».
– Гордись! – торжественно изрёк Арсений Ромуальдович.
– Гордюсь, – поковеркал я родную речь, любовно оглаживая белый пластмассовый корпус монитора.
– Будешь… как етто ты выразился… Линковать?
– Потом, – махнул я рукой. – У меня вон, второй модем еще не собран, а надо срочно программу дописывать.
Директор Центра закивал понимающе, сказав вполголоса:
– Етто хорошо, когда часов в сутках не хватает.
– Хорошо-то хорошо, – вздохнул я обреченно, – а только опять мне придется до вечера куковать…
– Ну, давай, кукуй! – хохотнул Ромуальдыч. – А я пока станок до ума доведу. Смотри, не закрой меня!
– Ладно!
Дослушав, как Вайткус бодро печатает шаг, я задумчиво поцокал ногтями по панели модема. Шмыгнув носом в манере Брюса Ли, воззрился на стол. Писать? Или паять?
– Ваять, – буркнул я и включил паяльник в розетку.
В десятом часу я погасил свет и закрыл кабинет, глянув за раздернутые шторы, будто на прощанье. В окошке Наташиной квартиры теплел уютный свет, размалевывая занавески в розовые тона. Зайти бы в гости, вздохнул я, да уж больно порывиста хозяйка – и усадит, и уложит…
Прислушавшись, я спустился вниз, в мастерскую. Там попахивало бензином, а на высоком потолке злобно гудела неоновая лампа, мигая пробоем.
В углу пластался наш единственный станок, старичок токарный. Его облупленная станина седела зачищенным металлом.
– Вроде отцентровал, – неспешно осветил Ромуальдыч, обстоятельно утирая руки ветошью. – Етта… План-шайбу проточил и… на шпинделе тож. Жить будет! – Он метко зашвырнул ветошь в ящик. – Чайку?
– Да нет, наверное.
– А с пирожочками? – проявил Вайткус коварство.
– Сдаюсь, – вздохнул я, присаживаясь к верстаку.
Хохотнув, директор плеснул крепкий чай в алюминиевые кружки. В их мятые ручки кто-то заботливый вставил бутылочные пробки – армейская традиция.
– Слухал вчера Би-Би-Си. – Ромуальдыч развернул газетку, выставляя пирожки с румяной корочкой. – Какой-то лишенец из перебежчиков полчаса нудил о свободе и правах человека… Слухал, нет?
– Как можно? Комсомольцы не слухают вражеские «голоса»!
– Да иди ты… – добродушно отмахнулся Вайткус. – Нет, они, конечно, враги, но вопросы задают… – Он покрутил рукой. – С подвыповывертом!
