На подгибающихся ногах побрел к Метростроевской. Вышло у меня или не вышло? Мартин вроде подтянул к себе папочку, но поверит ли до конца? Поставит ли на уши Штапо и спецназ «Бад-Фослау»?[44] Узнаем во благовремении…
Вечер того же дня
Москва, Воробьевское шоссе
«Послеоперационное» время я провел бездумно и бессмысленно – просто бродил по Москве. Спускался в метро, прокатился на «букашке» по Садовому и лишь под вечер созрел для визита на «Мосфильм».
Наверное, я боялся свидания с Инной. Боялся, что отчуждение, звучавшее в ее голосе, проглянет воочию – и станет горькой действительностью. Вот и отодвигал влекущий – и пугающий момент.
Пройти на киностудию с Мосфильмовской улицы не получалось – строгий вахтер смотрел зверем на особь без пропуска. Но я же русский, а для русского не существует крепости, которую взять нельзя.
Я обошел огромный киногородок и выдвинулся к парадному въезду, фланкированному колоннами в духе сталинского ампира. Ворота стояли запертыми на замок, а главный корпус «Мосфильма» манил…
Следы на снегу, что вороватой «елочкой» уводили к монументальной ограде, обозначили слабину в обороне. Протиснувшись сквозь прутья, оказался внутри. А раз так, то я как бы свой, да и озабоченный вид помогал – никто меня не задержал, не взглянул даже на типа в расстегнутой куртке (шапку я стащил с головы и сунул в карман).
Студию полнили шумы на все октавы. Режиссеры, актеры, осветители с операторами и прочий киношный люд косяками ходил и бегал по коридорам и киносъемочным павильонам, спускался и поднимался по лестницам с этажа на этаж. Огромный, запутанный лабиринт!
Мне помогло послезнание – года за два до моего «попадоса» я гулял тут с экскурсией. В будущем на «Мосфильме» мрачнела тишина, по корпусам расползалось запустение…
«Этого не будет!» – пообещал я себе. Вдохновился и зашагал к павильону номер тринадцать. Осторожно войдя, прошел между декораций стен в обоях. Лампы под высоченным потолком горели через одну, сливая приглушенный свет. И никого.
Раздумывая, не позвонить ли мне «Зоте», не напроситься ли в гости, я расслышал приятный мужской голос, бархатистый и обволакивающий. И тут же хрустальным колокольчиком зазвенел смех Инны. Я содрогнулся, меня будто током шарахнуло.
Скрадом продвинулся к следующей декорации. Вентиляция колыхала шторы на фальшивом окне, и я заглянул в щелочку.
Самая обычная комната в малогабаритной квартире – «стенка», телевизор, стол, ваза с цветами, в углу торшер и пара кресел, напротив телика – диван. На диване сидели в обнимку двое – Инна и смутно знакомый парень лет двадцати пяти с блестящими, словно мокрыми после душа волосами, гладко зачесанными назад. Броская, мужественная красота его лица навела меня на мысль, что парень – актер. Где-то я его уже видел, то ли в эпизодах, то ли на вторых ролях. Под заношенными джинсами и простенькой фланелевой рубашкой играли накачанные мышцы, а капризный рот то и дело преломлялся сладкой улыбкой.
Инна в красно-белом платье сияла, ее глаза сверкали, а яркие губы изгибались и мило, и зовуще. Парень проворковал что-то отвязное, наклоняясь к ней, а Хорошистка даже не подумала уклониться или оттолкнуть приставалу.
– Олежек, – томно затянула она, – ты такой ненасытный! Мы же утром…
– То утром, – перебил ее Олежек, торопливо расстегивая платье, – а то вечером!
Я замертвел, впервые увидав голую грудь Инки – большую, круглую, с набухшим соском, похожим на крупную малинку. Вот только не моя ладонь вминала ее атласную туготу, а загорелая, уверенная пятерня этого актеришки.
Девушка застонала и подалась парню навстречу, приоткрыв дивный ротик, а ее рука уже теребила молнию на джинсах…
…Демоны ревности вздыбились, ляская зубастыми пастями, подняли злобный вой: «Со мной «не готова», а с ним?!» Махнули чешуйчатые лапы, блеснув устрашающими когтями – с гаснущим звоном лопались радужные пузыри надежд…
Я медленно отшагнул, слыша, как бухает сердце. Развернулся, боясь зашуметь, и пошел прочь, плохо различая, куда и зачем иду. Самым главным в тот паршивейший момент было не снести чего-нибудь ненароком, не задеть декорацию. Меня догнало сладострастное аханье, и я зашипел, как от боли.
Заткнув уши, осторожно ступал, чтобы не выдать себя. Двери, кажется… Я выскользнул в коридор, тихонько приотворив створку, и аккуратно закрыл ее за собой. Едва слышно клацнула защелка – гильотина, зловеще сверкнув лезвием, упала, перерубая жизнь на «до» и «после».
Безразличный и смиренный, я неторопливо зашагал к выходу.
Среда 10 декабря 1975 года, день
Москва, улица Хмельницкого
– …За весомый вклад в развитие советской микроэлектроники и программирования, за значительные достижения в области теории информации и теории алгоритмов премия Ленинского комсомола вручается Гарину Михаилу Петровичу!
Я смутно видел актовый зал ЦК ВЛКСМ, обшитый деревянными панелями, и хлопавшую в ладоши тусовку. Различал лишь фигуру Колмогорова в первом ряду да Револия Михайловича.
