— А вот! — загордился боцман своим «крестником». — Выучил матросиков, как полагается. Те поначалу матом стонали, а сейчас носы дерут — героически отразили налет вражеской авиации! Ваня говорит, налюбоваться не мог — все сосредоточились донельзя, уставные скороговорки наперебой: «Цель высотная… Взять на сопровождение… Скорость… Дальность… Курс… Цель поражена!» Кондёры поддувают свежачка, а все мокрые от пота, словно в море окунулись…
— Молодцы, — кивнул я, и вежливо добавил, чтобы поддержать разговор: — Могу поспорить, что «вражескую авиацию» суданцам Штаты подкинули.
— Ну, а кто ж еще? — усмешливо фыркнул Вайткус. — «Фантомы» и «Ф-111». Сначала они, вроде как, Каиру достались, а египтяне их живо Хартуму передарили. И пошла веселуха… Етта… К-хм… Я, вообще-то, за другим зашел. Ты чего смурной такой, а?
Что-то сжалось внутри, всколыхнулось, нагоняя унявшуюся было тоску.
— Да-а… — поморщился я, отводя глаза. — Нелады с Ритой.
— Умгу… — глубокомысленно заключил Ромуальдыч. Оседлав стул, он сложил руки на спинке, и с выражением продекламировал стишки, ходившие среди «молодежи и студенчества»: — «Всё может быть, всё может статься — с женою может муж расстаться. Но чтобы бросить пить… курить… Нет, еттого не может быть!»
— Ирма плохо влияет на деда…
— Язвим? — ухмыльнулся Вайткус… — Да нет, всяко быват… Помню, как мы с Мартой поцапались. Поэма! Эпическая! Етто было… Во! — удивился он. — Ровно двадцать лет назад! Ну, да, в шестьдесят девятом. О-хо-хо… В общем, появилась у меня другая женщина…
— Молоденькая? — заинтересовался я.
— Ну-у, я бы так не сказал… Сорок пять ей было. Но выглядела вдвое моложе — стройная, живот плоский, как у девчонки — не рожала же, а груди — во! — ладонями Ромуальдыч изобразил, как минимум, восьмой размер. — Зато спортивна-ая — с избытком! Нет, по ночам всё было в порядке… К-хм! А вот днем… У меня же весь спорт — етто шахматы, а Маше движуху подавай! Зимой она на лыжах, да с горки, да со свистом! И на Домбай я ее возил, и на Медео… Да и летом Машу тянуло туда же — «за темные леса, за высокие горы». Альпинистка моя, скалолазка моя… — он помрачнел. — Загоняла меня совсем! Я же ей все канаты лично ощупывал, узлы затягивал, а она всё выше, всё быстрее… Ну, я и взбеленился. «Да дай ты мне отдохнуть спокойно!» — ору. А Машка… И где она только слов таких нахваталась? Самое приличное выражение помню — «мерзкий старикашка»! А на другой день аукнулось ей «быстрей и выше»… Не я узлы вязал! И страховал не я. Маша метров двести летела со скалы. И… Уж не знаю, о чем думала она, когда падала, а мне вот до сих пор неймется — скребет совесть. Бросил же… Не проследил… Не позаботился… Не обеспечил… — на его сильное, загорелое и обветренное лицо пала угрюмая тень. — Такие вот дела, Миша… А потом еще слух прошел, что я овдовел! Хех! Так мы с Машей жили «во грехе», как дочка ворчала, я ж не разводился… А, когда вернулся с Кавказа, с похорон, меня встретила Марта. И стали мы жить-поживать, да добра наживать… Как будто и не было ничего. Марточка ни разу не напомнила мне о «загуле», а вот простила ли? Понятия не имею, а спрашивать боюсь. Вдруг, да узнаю о себе что-нибудь такое, о чем старался забыть, и у меня даже получилось… Ладно, пойду! — шлепнув мозолистыми ладонями по спинке стула, Вайткус резко встал, кивнул добродушно, и вышел, притворив за собой дверь.
Я тоже поднялся рывком, брезгливо передергивая плечами.
— Хватит нюнить, отрок во вселенной! — отражение в зеркале презрительно оттопырило губу. — Тебе девяносто лет, мерзкий старикашка, ты втрое взрослее Риты, а ведешь себя, как инфантильное чмо!
Шагнув к иллюминатору, я подставил разгоряченное лицо свежему порыву. Вобрал полные легкие соленого воздуха, приправленного йодом и волнующим, зовущим благоуханием южных широт.
— Всё будет хорошо и даже лучше!
Шаловливое дуновение ветра подхватило и унесло яростный задор.
Инна встала рано, по обычаю начиная день с чашечки кофе. Желательно — бутербродик к нему, а лучше — парочку…
Она тихонько налила большую чашку ароматного кубинского кофию, щедро забелив сгущенкой, и вышла на балкон.
Гавана просыпалась вяло и неохотно. Ложились здесь поздно, загулявшись до ночи, а трудились без особого энтузиазма. Разве что в горячке сафры кубинцы лили пот — целыми школами, институтами, заводами выезжали на плантации госхозов, как раньше в Союзе «на картошку» ездили. Только здесь иная культура — на Кубе рубят сахарный тростник.
Инна отпила из чашки, и ясно улыбнулась будущему. Завтрашний день нисколько не тревожил ее. Что бы ни случилось, какой бы стороной не повернулась жизнь, Васёнок всё равно останется с нею. И это самое главное, то, что математики зовут «необходимым и достаточным». А остальное — ерунда.
Не зря же мудрец сказал: «Что ни делается, всё к лучшему».
Машинально поправив расплетшуюся косу, девушка вернулась в номер, ступая на цыпочках. Васёнок дрыхнет, а Олег…
Инна прошлась босиком по мягкой ковровой дорожке, и заглянула в комнату. Видов не спал.
