Наташа страшно покраснела, и накрыла ладонями пылающее лицо. Мелко-мелко закивала, а в небесно-голубых глазах разливалось ликующее сияние.
Я встал пораньше, минут за пять до звонка, и мстительно шлепнул по кнопке будильника. Будет тут мне всякий механизм «подъем» командовать…
Быстро натянув пижамные штаны и футболку, я спустился вниз — мои женщины разводили кофейную церемонию. Сидели чинно, и дули из чашек. Только Рита пила черный, а Юлька прихлебывала кофий «по-вьетнамски» — щедро забелив сгущенкой.
— Доброе утро, папусечка!
— Доброе, киска моя маленькая.
Я нагнулся чмокнуть первоклашку под улыбчивым Ритиным взглядом. Юлиус подставил щечку, и тут же уличил папу в неверной идентификации:
— Это наш Коша — киска, а я не киска! Я — людь!
Мама звонко рассмеялась.
— Собирайся, людь, а то в школу опоздаем.
— Мам, а можно я сама? — просительная гримаска на Юлином личике растрогала бы даже людоеда. — Нет-нет, не одна, я с Галей и Витой буду! Можно? Ну, ма-ам!
— А успеете? — дрогнуло родительское сердце.
— Успеем! — возликовала доча. — Мы бегом!
— Ну, давай… Сама.
— Ага!
Юльку как ветром сдуло. Только и слышно было, как девочка топочет, собираясь в «автономку». Вот и громкий возмущенный мяв донесся, и сразу — недовольный Юлин голос: «Разлегся тут…»
— Папусечка, мамусечка, чава-какава!
Рита не удержалась, вышла проводить, но дитё уже неслось к калитке — за оградой, как разноцветные поплавки, качались шапочки Юлиных подружек. Щебет, смех — и побежали ножки по дорожке…
Глядя в окно, мне даже взгрустнулось. Наблюдаешь, как растут дети, и поневоле разумеешь, что сам в это текучее время близишь старость…
Рита прижалась к моей спине, и я мигом смахнул печаль. Погладил руки, что меня обнимали.
— А я так и не пила кофе… — неожиданно созналась девушка. — Приготовила только. По-бедуински. Будешь?
Я развернулся, и притиснул Риту, засматриваясь на броское и нежное лицо, такое знакомое, родное, со вчерашнего дня не целованное…
— Чем дольше живу, тем лучше понимаю, какой же мне клад достался…
— Это ты мой клад… Будешь?
— Наливай!
Честно говоря, я не ожидал, что с нами повторится то, что творилось у Наташи. После той любовной феерии, что кружила нас в вихревом разноцветье эмоций, секс с обычной женщиной уже не слишком-то и влёк. Но разве суть в блаженном исступлении? Лично я обожаю прелюдию…
— Держи, — сладко улыбаясь, Рита протянула мне чашку жестом Евы, искушавшей Адама.
Я отпил. Почмокал, изображая знатока…
— Тот самый вкус, — сказал с запинкой.
Девушка тут же шагнула ко мне, прижимаясь.
— Тебе все еще неспокойно? Мишенька, поверь мне, пожалуйста! Я не притворяюсь, когда говорю, что у нас всё хорошо. Я нисколечки не унижена и, тем более, не оскорблена! Никакого смирения, горечи и прочих страстей со знаком «минус»! Я просто люблю тебя. Конечно же, ревность присутствует, но это же нормально! Да и сла-абенькая она у меня, до мотива преступления точно не дотягивает… — Рита тихонько рассмеялась, и заговорила, унимая улыбку. — Наташка нам даже звонить боится, стесняется… А я ей сама позвонила вчера… Она беременна!
Я поежился.
— Получилось все-таки…
— А ты будто и не рад… — девушка ласково провела ладонью по моей щеке.
— Я рад — за Наташу, — вытолкнулось у меня. — А вот за себя… Понимаешь, это тягостно — раздваиваться между женщинами…
— Раздваиваться? — Рита прыснула в ладошку, и рассмеялась вольно, запрокидывая голову. — Я тебе не рассказывала… В общем, там еще, в Гаване, когда мы помирились с Инкой, она сказала… Вот, говорит, как повезло Мише — сразу две жены! А потом притворилась серьезной, и добавила: «Лучше, конечно, три!» Ну, признайся — три же лучше одной? М-м? А я у тебя буду главной женой, хи-хи…
Мне стало понятно, что кофий подействовал, когда Рита со смехом сдернула с меня штаны, а затем, извиваясь, стянула свое платье.
С утра она гладила всякие галантерейные изделия, и постелила на буфете шерстяное одеяло, сложенное вчетверо. Вот на него я Риту и усадил — дыхание ее стало прерывистым, соски отвердели — стали будто незрелые виноградины, в глазах вращается горячая тьма…
Девушка тянулась ко мне, выгибаясь со стоном, а тут и меня накрыло…
…Час минул или больше, не знаю. Я ощутил себя лежащим на нашем любимом диване, а затем память вернулась полностью. Того экстаза, что выворачивал меня наизнанку у Иверневой, я не испытал, зато с Ритой мы занимались любовью очень-очень долго, в режиме нон-стоп. На кухне… почему-то в ванной… в спальне… и в гостиной. Вечный наш диван…
Я не обессилел, как давеча, хотя амурные подвиги здорово меня вымотали. Да и Риточку утомил… Хм… А веки у нее вздрагивают… Как и губы. Вот-вот улыбнется…
— Ты уже здесь? — спросила девушка тонким голоском.
— Туточки… Устала?
— Устала? Помнишь, ты когда-то писал стих, да так и не дописал?
— «Распустила чёрны волосы, да по белым плечам…» — продекламировал я, задирая палец: — В слове «белым» ударение на «Ы».
