Только мы с отцом разложили вещи, осмотрели всё, устали, присели, так сказать, собраться с мыслями, как дверь в номер открывается, явив нам готовых к путешествиям маму и Гермиону в лёгких платьях и прочих летних аксессуарах.
— Пойдёмте, скорее же! — Гермиона умудрилась совместить просьбу и настоятельную рекомендацию к действию в одной фразе. Нам ничего не оставалось, как отправиться за ней.
Экскурсий мы не заказывали — мама с папой пусть и давно, но неоднократно бывали как в Париже, так и других городах Франции, и сами неплохо знали, куда и для чего можно отправиться. Конечно же различные кафешки и рестораны уже могли по нескольку раз закрыться, перестроиться, провести ребрендеринг или вообще исчезнуть, но достопримечательности-то никуда не делись.
Мы выбрались из отеля на улицу, и под мнимым руководством Гермионы, отправились в пешее путешествие по Парижу. Почему мнимым? Ну так, Гермиона, конечно, умная девочка, но мама — мудрая. Она с хирургической точностью, парой слов и намёков, направляла энтузиазм сестрёнки в нужное русло и шли мы в итоге туда, куда нужно было родителям. Меня это забавляло. Отца это забавляло. Маму это умиляло. Гермионе было густо-фиолетово — она в Париже!
— А вот это… — стандартное начало фразы Гермионы, когда она рассказывала о том, что видит перед собой, вспоминая что-то из книг. Так было много раз. Много-много раз.
— А вот и Триумфальная Арка, — указала она рукой на этот действительно красивый монумент, когда мы вышли на площадь Шарля Де Голля. — Её начали строить в честь побед Наполеона в тысяча восемьсот шестом году. Вот же ирония. Когда строительство закончилось, Наполеон успел потерпеть полное поражение и разгром…
Мы отправились по Елисейским Полям, изредка заглядывая в интересные магазины или центры. Мне была близка и понятна подобная архитектура, дизайн, стили фасадов и крыш — словно оказался дома в прошлой, нормальной жизни, но всё было несколько масштабнее, а улочки шире. Несмотря на толпы людей, говорящих на плохо откладывающемся в сознании языке, мне было в этом городе… Легко.
Мы прикупили мороженного и прогулялись по парку Мариньи, но он не представлял из себя чего-то особенного, а на уме так и крутилась фраза из прошлой нормальной жизни, полностью описывающая этот парк: «Сквер в центре моего города». С поправкой на занимаемую площадь.
После мы отправились до Большого Дворца. Хотели лишь прогуляться вокруг, да рядом, но то ли нам так повезло, то ли день такой был, но выдалась возможность посетить Музей открытий и изобретений в Западном крыле Большого Дворца. Грех упускать такую возможность — мы ей воспользовались.
Говорят, что гоблины способны построить самые красивые здания. Чушь. Я не говорю про гномов, но вот круглый холл дворца впечатлял — куда там Гринготтсу! Огромный, монументальный, массивный. Множество различных украшений, прямоугольные колонны уходят вверх, к потолку, оканчиваясь арками под куполом потолка. А уж рисунок каменного пола вызывает какой-то детский восторг.
Кстати, о детях. Большая часть посетителей этого музея являлась именно подростковой аудиторией и это были явно запланированные школьные экскурсии, а ведь сейчас лето. Но это мелочи.
Мы прошли все залы, осмотрели всё, пусть и не очень подробно. Химия, физика от простейших, элементарных вещей до элементарных частиц — здесь было представлено всё понемногу, и даже были секции, где сотрудники вместе со школьниками проводили интерактивные демонстрации тех или иных вещей. Впечатляет, честно. Если бы в прошлой жизни нас водили в подобные места с подобным вовлечением в научную среду, наверное, не пришлось бы так сильно заставлять себя учиться. Нет, были конечно походы в музей, но… Различная и совсем неинтересная рухлядь, или чучела, или всякая дрянь в формалине — серьёзно? Это было бы интересно уже взрослому человеку, которому любопытно подобное, но никак не детям.
И ещё — тут все говорили исключительно на французском. Это было небольшой проблемой лично для меня.
Что отец, что мама, довольно бегло говорили на французском, и даже Гермиона вполне неплохо понимала этот язык на слух, хотя её акцент и небольшая заторможенность в формулировании мыслей выдавали отсутствие практики в языке, но неплохие теоретические знания. У одного меня голова болела, когда я слышал французскую речь. Беда в том, что сам язык я не знаю совсем. Однако, мозги у меня варят, и я быстро ассоциировал услышанное со смыслом, и… Тут-то и начались проблемы.
Фонетика французского языка сильно перекликалась аж с четырьмя языками из воспоминаний осколков. Пусть этих воспоминаний и недостаточно для того, чтобы построить хотя бы пару внятных фраз на тех языках, но на подкорке всплывали совершенно разные приблизительные значения слов, вступая в конфликт как друг с другом, так и с предполагаемым значением уже реальных фраз… Это нереально раздражало. Но зато я мог похвастать великолепным «р-р-р», да таким, что подражатели Эдит Пиаф откусили бы локти себе от зависти. Правда, это единственное, чем я мог похвастать.
