Игорь Максимович не спеша оделся во все чистое, и обошел напоследок жилплощадь, трогая знакомые, годами служившие ему вещи. Вроде бы, всё сделано, все бумаги заполнены, скреплены подписями и печатями… Да не вроде, а точно. Всё.
«Пора отдавать долги…»
Помедлив еще минутку, Котов передернул плечами и вышел в прихожую. Обулся, стерев пыль с башмаков. Намотал шарф. Накинул тяжеловатую теплую куртку. Решительно шагнул за дверь, и прикрыл ее за собой.
«В последний раз…»
Мягко провернулся замок, щелчками задвигая сувальду.
«Запасной ключ у Миши, — кивнул себе Игорь Максимович, и хлопнул ладонью по куртке. — А паспорт я взял? Для опознанья, хе-хе… Ага, вот он. Ну, всё…»
Неторопливо спустившись по ступеням, слушая спящий подъезд, он вышел на тихую улицу.
«Перед смертью не надышишься…» — мелькнула мысль.
Аллея кое-где была очищена до асфальта, и Котов ступал с белого на черное, словно продвигая пешку. Мороз не чувствовался, лишь пар клубился на выдохе.
Черные деревья стояли недвижимо, сторожа предрассветный сумрак. В сторонке забелела колоннами ротонда.
«Где-то здесь… — заоглядывался Игорь Максимович. — Да вот же».
Он свернул на заснеженную тропинку, уводившую в чащу. Впрочем, какие дебри в центре города? Вон, за стволами белеет река, глыбятся дома на том берегу. Зажглись первые окна…
Котов вышел на пересечение дорожек, и замер. Они были здесь, и ждали его.
Два азиата на флангах, филиппинец и тибетец, зябко кутались в смешные мохнатые шубы, вызывая в памяти ассоциации с «Джентльменами удачи», а третий, в наглухо застегнутом длинном пальто, попирал снег посередине, прямой и жесткий, словно сделанный из стали и сыромятной кожи. Его плоское индейское лицо с отсветом красной меди было бесстрастно, словно маска из камня.
— Твоя прийти сам, — выговорил он равнодушно, но в черных обсидиановых глазах сверкнули искорки.
— Как зовут тебя, палач мой? — устало спросил Котов.
— Моя звать Аидже.
«Убивай его, и пошли! — гулко отдалась мысль филиппинца. — Холодно!»
— А ты кто? — спросил его Игорь Максимович, и добавил мысленно: — «Ты и вправду мерзнешь? Или дрожишь от страха?»
Лицо «мерзляки» исказилось злобой.
— Его — Агпэоа, — разлепил губы индеец. — Зачем он? Моя убивать!
— А зачем тебе я? — усмехнулся Котов. — Не велика честь прикончить слабого старикашку!
— Твоя говорить ненужное.
— А-а… — затянул Игорь Максимович, как будто не слыша краснокожего. — Расчищаешь дорогу?
— Твоя понимать, — скупо улыбнулся Аидже.
Болтовня возымела действие — индеец подрасслабился, открываясь на единый миг. В этот самый момент можно было нанести удар, однако азиаты тотчас же прикроют главаря. Лучше уж так…
И Котов на краткое мгновенье заглянул в мозг Аидже, погружаясь в скопище мрачных тайн. Краснокожий содрогнулся от ярости.
Если бы случайный гуляка оказался вдруг поблизости, то стал бы свидетелем очень странной дуэли — четверо мужчин замерли в напряженных позах. Недвижимые, нахохленные, они молчали и даже не смотрели друг на друга.
Игорь Максимович и вовсе зажмурился, чтобы лучше видеть внутренним зрением. Губительный посыл Аидже ему не отразить, но давний опыт общения с алтайскими отшельниками, искателями Беловодья, даром не прошел. И Котов применил их тайный прием — энергетический выплеск индейца прянул рикошетом, бросая наземь Агпэоа.
— Твоя — ас! — наметил краснокожий улыбку. — Моя не хотеть убивать. Моя испытывать — мужчина или нет?
Игорь Максимович поднатужился, чтобы выплеснуть всю Силу разом. Удар! Индеец покачнулся, но устоял.
— Твоя — мужчина, — вытолкнул Аидже, и набычился.
Взрыв! Боль! Ад!
Тьма накатила ночным поездом. Котов поник, упал на колени, и мягко завалился набок. Его широко раскрытые глаза отразили проблески зари.
Проснулся я не по будильнику — вздрогнул от ледяного укола. Сладкое состояние дремы заглушило обычное мое бдение, и я, застонав в натуге, потянулся, с удовольствием напрягая конечности. Выдохнув, поморгал на темное окно.
«Восемь ночи!»
Рита — молодец, встает пораньше, чтобы всё успеть, оставляя хоть десять минут в запасе. А у меня сохраняется школьная привычка — покидать постель в самый последний момент. Лентяй, однако.
Сев, спустил ноги на мохнатый коврик, и похлопал по нетронутой Ритиной подушке. Надо же, скучаю уже…
Меня не только по девичьему телу томило, но и по радостной улыбке, по тому позитиву, которым возлюбленная буквально окутывала меня. Рита как бы неслышно восклицала на всю спальню, на весь мир: «С новым днем! И с целой жизнью! Ура!»
Вздохнув, я прислушался. Вроде, что-то прошуршало… Наташка пугливо крадется по коридору…
Мне не сразу удалось согнать с губ довольную улыбочку. После Ритиного отъезда, Ивернева еще тщательней, чем обычно, избегала неловких положений, на которые совместное проживание богато. Столкнуться нечаянно, пересечься глазами, оказаться рядом у окна — и вот она, та самая мучительная пауза, тянется и тянется, и чей взгляд, чьи руки, чьи губы прервут ее, не ясно…
