Я мягко улыбнулся. Мне было достаточно знать, что в любой момент могу приблизиться к Наташе — и скинуть халатик, или торопливо расстегнуть пуговки с застежками. Но сама ни-ни. Даже глазками не стрельнёт…
Накинув футболку, я задумался — и устыдился хвастливых мыслишек.
«Тоже мне, Властелин Женщин выискался! — промелькнуло в голове. — Ведь девчонке реально трудно. Ее поддержать надо, а не надуваться глупой мальчишеской спесью!»
Решительно сбросив футболку, дабы не смущать «квартирантку» голоножеством, я натянул плавки и влез в штаны. Ладно, носки потом, а рубашку можно не застегивать — для полноты образа…
Наскоро заправив постель, я покинул спальню. С кухни приглушенно доносилось бряканье тарелок, и в моей улыбке прорезались спектральные линии умиления — Наташка и дверь прикрыла, чтобы «шефа» не будить!
Прокравшись в ванную, и радуясь отсутствию присмотра — не буду вздрагивать и пыжиться под душем! — я хорошенько умылся холодной водой. Вытерся, отпыхиваясь, и явился на кухню, чопорно щелкая клапанами джинсовой рубашки.
— С пятницей вас! — бодро поздоровался я, застегивая манжеты.
Наташа хлопотала у плиты, сочиняя утрешнюю яичницу. Короткий халатик давал достаточно простора для фантазий, зато наскоро причесанные волосы и полное отсутствие косметики на лице придавали Иверневой лучшие черты домашней милоты.
— Доброе утро, Миша! — заулыбалась девушка.
— А поцеловать? — бархатистым голосом я изобразил глубокую грусть, тщательно сканируя психологическую сущность Иверневой.
Вспыхнула радость — и тут же толкнулся испуг. Влечение разгоралось, властно захватывая жизненное пространство — стыдливость таяла, вот уже и чувство долга поддалось… Совесть вступила в борьбу, обреченно взывая…
Наташа сделала шажок слабеющими ногами, прижалась на секундочку… Я ощутил касание сухих губ, даже уловил то самое робкое дыханье. Дрогнув, девушка приневолила себя отстраниться, и увяла.
«Как бы мне получше… — метались мысли. — И не разжечь зря, и не погасить вовсе… Держи равновесие и знай меру!»
Балансируя между дружбой и нежностью, я притиснул Иверневу и огладил ее волосы. Блондинистые пряди заструились под пальцами.
«Лохматое золото…»
— Всё будет хорошо, Наташ, — сказал негромко, — вот увидишь.
Девушка порывисто прильнула, обнимая и тычась лицом в плечо. Всхлипнула — и меня резануло жалостью.
«Главное — не отвергать…» — мелькнуло и пошло на ум.
— Знаешь, — мой голос звучал доверительно и задумчиво, избегая жалящих сентенций, типа «но ты же понимаешь…», — у нас с тобой всё могло быть еще года два назад…
— Правда? — глухо спросила Наташа, и подняла глаза, моргая слипшимися ресницами.
— Правда… А если б я прошел мимо, то каялся бы потом всю свою жизнь.
— Но вышло так, как вышло, — подвела итог Ивернева, тиская меня еще крепче, словно удерживая на краю обрыва.
— Судьба… — вздохнул я, прицельно обходя двоящиеся смыслы.
Наташа — очень чувствительна, фальшивить с ней даже в одной нотке недопустимо. Мое оружие — искренность, честность, откровенность. А жалость с сочувствием — на фиг! Только понимание.
Шмыгнув носом, девушка доверчиво улыбнулась.
— Больше не будешь меня бояться? — отзеркалил я ее улыбку.
— Да я не тебя… — потупилась Ивернева, разглаживая мою рубашку там, где темнели два влажных пятна. — Я себя боюсь…
— Не бойся ничего! — утвердил я, регулируя пылкость. — Мы справимся!
В памяти промахнул бравый девиз фрау Меркель, а Наташа, в чьи глаза опять заселялась незамутненная радость жизни, прыснула в ладошку.
— Не со всем! — вытолкнула она. — У меня яичница пережарилась…
Я захохотал, освобожденно прижимая девушку к себе, и в мой грубоватый смех вплелся Наташин хрустальный колокольчик.
«Мы справились!»
Не доверяя граненой кофеварке, «шеф» лично сварил секретарше чашечку бодрящего, а себе налил кружку чая. Смаковать «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток» — как значилось на пачке «Цейлонского 1-го сорта» — просто так, впустую, я не любил, разве что иногда, под настроение, да и то с лимончиком. Рита ворчит, что я не пью чай, а ем. Хоть с чем — с печеньем, с баранками, на худой конец хлеб намажу маслом. Но нынче желудок получил свою долю счастья — изрядный ломоть торта «Прага».
— Если сегодня всё успеем, — с сожалением глянув на последний кусочек, я отправил его в рот, — то жавтра не вштавать. Жаконный выходной!
— В парикмахерскую схожу… — размечталась Наташа, и задумчиво повертела ладонью, то загибая, то вытягивая пальцы. — И лак кончился…
— Розовый купи, — присоветовал я, — тон естественней. Денег дать?
— Да нет, у меня есть.
— Так ты ж что попало купишь, — заворчал я, включая строгого дедушку, — лишь бы подешевле!
— Не бурчи! — мило улыбнулась «внучка», покидая кухню, и чмокнула меня в щечку мимоходом. — Разорюсь на «Поллену»!
Я проводил ее взглядом. Попой Наташа вертела умеренно, без вызова, и тихонько напевала что-то из репертуара Эдиты Пьехи.
Кажется, мне удалось. Но это так, временная ремиссия. Амурные страдания на «раз-два» не лечатся…
Внезапно голова будто опустела, становясь гулкой, как бочка.
«Привет, Миша», — воспринял я знакомый голос.
