— Кх…м… э, ну да, конечно, — ответил учитель. — Правила не запрещают. Но вам, наверное, будет неприятно находиться среди некромантов. Да и как вы сдадите практическую часть? — удивился он.
Ну, будь что будет…
— А если я скажу, что владею магией Смерти? Только я не училась применять ее, скорее, наоборот.
— Что? — Септимо схватил меня за руку. — Вы владеете второй стороной Силы?
— Да, с самого начала. Это плохо? — я видела, как взбудоражен Септимо.
— Нет! Это хорошо!! Очень хорошо. Вы даже не можете представить, насколько. Никому пока не говорите, особенно магам Жизни. Эти фанатики видят это несколько иначе. И обязательно приходите послушать мой курс.
Когда я вернулась домой, меня встретил мурчащий кот, сидящий у двери моей комнаты, и господин Ойн.
— Госпожа Твигги, не угодно ли выпить горячего вина? — предложил он. — Не люблю напиваться в одиночку, — смущенно добавил он.
— С удовольствием, господин Ойн. А вы решили именно напиться? Есть повод? — ответила я.
— Да, как раз закончил очередную картину. У меня на следующей неделе выставка в галерее, — с гордостью выложил он новость.
— О, поздравляю! — сказала я, хотя понятия не имела, что это за галерея. Наверное, особенное место, где желает быть представленным каждый художник…
— Но вы можете стать первым зрителем. Идемте! — сказал Ойн, карие глаза которого блестели от возбуждения.
Мы поднялись на мансарду. Открыв передо мной дверь, Ойн прошел за мной внутрь, на ходу снимая заляпанный краской передник.
На крыше было несколько небольших застекленных окон, дававших свет. По углам комнаты также висели свелильники. Разумеется… художнику требовалось много света.
Я огляделась. В центре комнаты на подставке стояла законченная картина. Я замерла, словно в трансе, любуясь полотном.
Я узнала девочку из лавки портного, которая часто бегала с поручениями. Было великолепно передано движение. Картина словно дышала и жила своей жизнью. И тут я ощутила то, чего не могло быть. В девочки с картины была Искра. Слабая, но она была. Я подошла поближе и, пробуя, не касаясь краски провела рукой над изображением. Ошибки не могло быть!
— Осторожно! Краски еще не высохли! — закричал Ойн, который нес два кубка с вином. Я отдернула руку, машинально приняла кубок и отхлебнула.
— Это великолепно, господин Ойн! — сказала я.
Мне не пришлось изображать волнение. Правда, вряд ли он понял, чем оно вызвано. А я догадывалась, с кем или с чем я столкнулась, но нужно было убедиться.
— А можно посмотреть на другие ваши работы?
— Ну, конечно! — ответил польщенный моим вниманием Ойн и начал одну за другой выдвигать и разворачивать стоящие у стен картины.
На всех было то же самое. Изображения жили своей Жизнью, а Искры разной интенсивности мерцали в глубине.
— Спасибо за гостеприимство, господин Ойн. Это было незабываемо. Я обязательно приду на вашу выставку, — сказала я и попыталась встать.
Ноги не слушались меня. Накатила паника.
— Не торопитесь, госпожа Твигги, — улыбнулся Ойн. — Мы еще не закончили. Я бы хотел нарисовать ваш портрет. Это будет мое лучшее произведение. Жаль, что вы не сможете оценить.
Я попыталась что-то сказать, но изо рта вырывалось только беспомощное мычание. Я начала заваливаться, но Ойн тут же ловко подхватил меня, не дав упасть.
— О, не переживайте. Я бы не допустил, чтобы вы ушиблись, — заботливо сказал он. — А теперь приступим! Надо вас подготовить.
В то время как я беззвучно кричала, Ойн на руках отнес мое безучастное тело на задрапированное бархатом кресло. Он достал из стоящего в углу шкафа красивое синее платье, более подходящее какой-то дворянке, и приложил ко мне.
— Я так и знал, синий цвет вам к лицу. Подчеркивает бледное золото волос, — довольно сказал мужчина.
Он начал раздевать меня. С сомнением уставился на мое белье и снял нижнюю рубашку тоже, так что я осталась в одних плотных осенних чулках. Из-за средства, которым он меня опоил, я даже не чувствовала толком прикосновений к коже, которая словно онемела.
Ойн обращался со мной не как с женщиной, а как с живой куклой. Он с трудом напялил на меня тонкую шелковую сорочку, платье и затянул корсаж так, что потемнело в глазах. На ноги — шелковые синие туфельки, шитые бисером. Потом он накрасил меня и закапал что-то в глаза, так что их стал резать свет. Что это, красавка?
— Никогда не понимал, зачем прятать такую красоту, — бормотал он, орудуя расческой и укладывая волосы щипцами, нагретыми на спиртовке. Кажется, он пару раз задел мне кожу, но боли я, к счастью, не почувствовала.
В этот момент ирреальность происходящего была настолько велика, что я вдруг перестала бояться. Пока Ойн занимался приготовлениями, я напряженно думала, что делать.
— О, прекрасно! — Ойн усадил меня в более изящной, на его художественный взгляд, позе, отступил и полюбовался результатом. — А теперь приступим!
Он взял в руки кисть и нанес первый мазок на заранее загрунтованный холст.
Боль.
Нет, не так. БОЛЬ.
