— «Повешенный присяжный». «Кровавая Мэри» в баре.
Помедлив с ответом, она сказала:
— Что бы он вам ни наговорил, уверена, он пытался выставить себя в лучшем свете. Я буду особенно осторожна, если вы намерены предать это огласке.
— Я не намерен что-либо предавать огласке... если только вы согласитесь отдать мне записку. Скрытие связанных с преступлением улик — само по себе преступление. Впрочем, вам ли этого не знать.
— Что бы вам ни говорил Эдгар по поводу записки, все это ложь. Я ему ничего не расска...
— Он ничего мне не говорил о записке. В этом не было нужды. Я сам все вычислил. Вы позвонили ему в понедельник после того, как был обнаружен труп, поскольку уже знали об этом, как и о том, что находка связана с Кукольником. Сначала я ничего не мог понять, а потом все встало на свои места: Мы получили записку, но это оставалось тайной только до следующего дня. Единственным человеком, пронюхавшим о том, был Бреммер, однако в его статье говорилось, что он пытался получить от вас комментарии, но вы оказались вне досягаемости. Потому что в этот момент встречались с Эдгаром. По его словам, вы позвонили после полудня и стали задавать вопросы относительно трупа. Вы спросили, получили ли мы записку. Потому что такую же записку получили вы, адвокат. И я должен ее видеть. Если она отличается от той, что подбросили в управление, это нам очень помогло бы.
Она посмотрела на часы и торопливо закурила еще одну сигарету.
— Я ведь могу и ордер получить, — сказал он.
Она деланно засмеялась.
— Хотела бы я поглядеть, как вы получите ордер. Хотела бы увидеть хоть одного судью в этом городе, который выдал бы полицейскому управлению ордер на обыск в моем доме при том, что газеты каждый день пишут о процессе. Судьи — это политические животные, детектив Босх. Ни один из них не подпишет ордер, который впоследствии может обратным концом шарахнуть его по башке.
— Откровенно говоря, я имел в виду обыск вашей конторы. Спасибо, что подсказали, где вы храните записку.
Испуг снова мелькнул в глазах Чэндлер. Она поскользнулась, и последние слова Босха потрясли ее больше, чем все сказанное им прежде. Она потушила сигарету, успев затянуться не более двух раз. Томми Фарэуэй будет счастлив, когда в очередной раз окажется возле пепельницы.
— Через минуту начинаются слушания, детектив Босх. Ни о какой записке мне ничего не известно. Вам ясно? Ничего! Нет никакой записки. Если вы попытаетесь устроить мне по этому поводу какие-нибудь неприятности, я вам обеспечу еще большие.
— Белку я ничего не говорил и не собираюсь. Мне нужна записка, вот и все. Она не имеет ничего общего с процессом.
— Вам легко...
— Мне легко говорить, потому что я ее не читал? Вы снова поскользнулись, адвокат. Будьте более осмотрительны.
Чэндлер проигнорировала последнюю реплику и заговорила о другом:
— И еще. Если вы думаете, будто сможете использовать мои... договоренности с Эдгаром для обвинения меня в обмане суда или неэтичном поведении, я докажу вам, что вы чертовски ошибаетесь. Эдгар пошел на все это без всякого принуждения с моей стороны. Более того, он фактически сам предложил сотрудничество. Если вы меня в чем-либо обвините, я подам на вас в суд за клевету и разошлю во все концы пресс-релизы со своей версией случившегося.
Босх сомневался, что все произошло исключительно по инициативе самого Эдгара, но не стал спорить. Чэндлер одарила его одним из своих самых зловещих взглядов — взглядом убийцы, затем открыла дверь и исчезла за ней.
Босх докурил сигарету, надеясь, что его игра хотя бы заставит ее сбавить обороты во время заключительных выступлений. Но более всего он был доволен тем, что получил косвенное подтверждение правильности своих рассуждений. Последователь действительно прислал ей записку.
Когда Чэндлер направилась к стойке, в зале повисла тишина — напряженное молчание, которое воцарялось обычно перед оглашением вердикта. По мнению Босха, это объяснялось тем, что многие из сидевших в зале уже считали принятие вердикта в пользу истца делом решенным. Выступление же Чэндлер должно было стать всего лишь завершающим ударом — последним и смертельным.
Она начала с традиционных в таких случаях благодарностей в адрес присяжных — за их присутствие здесь и за пристальное внимание, с которым они следили за слушаниями по данному делу. Чэндлер также выразила уверенность в том, что присяжные, несомненно, примут справедливое решение.
Эти слова звучали на всех процессах, где в качестве следователя участвовал Босх, и он всегда относился к ним как к обычному трепу, не более. Большинство присяжных торчало в судах только ради того, чтобы не ходить на работу — в свои конторы и на заводы. Независимо от того, оказывались ли рассматриваемые дела слишком запутанными, страшными или скучными, единственной заботой присяжных было не уснуть в своем загоне и дотерпеть до очередного перерыва, когда они могли взбодрить себя с помощью кофеина, сахара и никотина.
После традиционных реверансов Чэндлер перешла к сути дела.
