Вопрос был на редкость бестактным. Но и мое состояние нельзя было назвать нормальным.
Каменецкий уставился на меня покрасневшими от слез глазами и вдруг расхохотался.
— Да вы что! Что за идиотские предположения!
— Значит, нет? — Я заморгала растерянно.
— После этого мерзавца у меня было точно таких же штук восемь. — Каменецкий закурил, и я заметила, что руки у него дрожат.
— Так причина не в этом?
— Причина в другом, — кивнул он и вдруг резко наклонился ко мне. — Мне страшно, — заговорщицким шепотом признался он.
Я уставилась в желтовато-бледное лицо. Невольно понизив голос, я спросила:
— Вы что же, знаете, кто убийца? Боитесь, что он доберется до вас?
— Да нет же! — Каменецкий откинула на спинку дивана. — Меня пугает время.
— Просите, что? — Я не поверила своим ушам.
— Время! — Он постучал по платиновому корпусу часов на запястье. — Его быстротечность. Понимаете?
— Боюсь, не очень.
— В моем особняке множество дорогих вещей, — задумчиво произнес Каменецкий. — Очень дорогих и монументальных. Мрамор, бронза, статуи. Я коллекционирую статуи античных атлетов. Еще часы, моя коллекция напольных часов лучшая в России.
Я внимательно слушала, не понимая, зачем он мне все это рассказывает.
— У меня два самолета. Яхта. Дома по всему миру. Даже в Гонконге. Но вчера… Когда это было, вчера? Вчера я понял, что время быстротечно, богатство преходяще, молодость пройдет… Не сохранить ни красоту, ни сокровища.
— Вообще-то об этом, кажется, еще Шекспир писал, — вставила я.
— Об этом, милая девушка с пистолетом, еще Катулл писал: «Пьяной горечью Фалерна чашу нам наполни, мальчик. Так Постумия велела, председательница оргий».
— Оргий? — нахмурилась я.
— Я ведь его из грязи слепил, — не слушая меня, продолжал Каменецкий. — Когда он притащился из своего Апальевска, полгода прожил у меня. Потом он мне надоел. Но я никогда не выбрасываю их обратно на улицу. Я его отправил учиться, защищал, от глупостей предостерегал. Денег давал, квартиру снял. Потом дал главную роль в моем проекте. Отцом ему был.
— Правда? — Боюсь, мне плохо удалось скрыть иронию. Но Каменецкий был слишком пьян и подавлен, чтобы ее уловить.
— И вообще, в этой истории вы больше всех виноваты! — вдруг заявил он.
— Я?!
— Конечно. Ведь это вас наняли для защиты Максима. А вы не смогли его уберечь.
— Вы правы. — Я резко встала. — И я этого так не оставлю. Но сейчас нам нужно похоронить его. А возмездие оставим на потом.
Я уже шла к двери, когда Каменецкий бросил мне в спину:
— Хорошо, я дам вам самолет. Отвезите Макса домой, ладно?
И вот я сидела в самолете и перебирала в памяти все, что знала о Максиме Ионове. Ярче всего мне помнилось утро нашего знакомства — то, как он стоял на мосту в своей пижаме. Увы, я провела с ним бок-о-бок несколько дней, но так и не успела его узнать.
Каким он был? Кем он был? Красивая кукла, кумир глупых девчонок? Гопник без царя в голове, убийца неизвестного в блестящих ботинках? Звереныш из шахтерского городка? Любовник богатого продюсера, Галатея в штанах, марионетка? Любимец миллионов, мечта? Ложь, призрак? Каким он был на самом деле? Думаю, никто этого не знал.
Максим покинул родной город совсем юным, ему только-только исполнилось восемнадцать. И вот теперь он возвращается домой в грузовом отсеке самолета. Я знала, что буду винить себя в случившемся до конца своих дней. Да, формально я не виновата, мой охраняемый объект сам зачем-то подставился под выстрел. Но останься я с Ионовым, этого бы не случилось.
Самолет уже заходил на посадку, и в эту минуту нас ощутимо тряхнуло. Сидевший через проход от меня Влад Малеев судорожно вцепился в подлокотники кресла. Я ободряюще кивнула. Владик оказался единственным из киногруппы, кто выразил желание проводить Макса в последний путь. Ни Алена, бывшая когда-то девушкой Ионова, ни Натэлла, зарабатывавшая благодаря ему деньги, ни еще кто-нибудь. Только этот некрасивый парень, который при жизни Макса, кажется, не испытывал к нему никаких чувств.
В Апальевске зима еще продолжалась. Это было для меня неожиданностью, как-никак в Тарасове уже набухли почки на деревьях. А здесь ледяной ветер крутил поземку и с темного неба сыпал мелкий колючий снежок. Машина долго петляла по городу. Всю дорогу водила жаловался на житье-бытье. Когда-то в Апальевске было двенадцать шахт. Строили их в 1930-х, естественно, заключенные, и земля здесь была удобрена костями. Потом оказалось, что шахты рентабельны только при рабском труде, когда рабочим вообще не надо платить. Работающих шахт осталось всего две. На одной из них и вкалывал отец Максима Ионова.
Наконец мы въехали во двор. Трехэтажный барак из почерневших бревен, вероятно, помнил еще заключенных Апальевсклага.
Машина затормозила у обшарпанного подъезда, и навстречу нам вышли четверо крепких парней в куртках-алясках, вязаных шапочках и, несмотря на мороз, в белых кроссовках, видно, по здешней моде. За их спинами почти потерялись низенький коренастый мужчина и полная заплаканная женщина — родители Максима.
