Степан стоял, будто закопанный по колено в сырой земле. Тело слушалось, но он не чувствовал его. Пальцы озябли, но он не шевелился. Ветер дул в лицо, но никак не мог охладить то, что клокотало внутри. Перед ним земля. Свежевырытая. И два гроба. Один совсем крошечный, словно коробочка для чего-то очень ценного, другой — чуть больше.
В них все, что он не успел. Все, что упустил. Все, что не спас.
Он расслышал голос. Женский. Знакомый. Но будто из-под воды:
— Ты разрушил всё! — выкрикнула мать Елены. Голос был истеричным, разрывающим тишину, как острое лезвие. — Все, до последнего! Почему ты не спас её? Почему?!
Каждое слово огненными иглами вонзалось в грудную клетку. Степан не мог вдохнуть. Горло сдавило. Но лицо оставалось застывшим. Ничего. Ни морщины. Ни дрожи.
— Ты убил их обоих! Ты… ты вообще понимаешь, что ты сделал?! — крик срывался на вой. — Ты никогда не любил её! Никогда! Вот чем всё закончилось!
Он хотел закрыть уши. Уйти. Упасть. Исчезнуть. Но ноги стояли, как вмерзшие в землю. Только пальцы на руках сжались, костяшки побелели. Не от злости. От боли. От вины. Степа молчал и заставлял себя слушать. Наказывал себя, потому что знал, что она права. Абсолютно. Без остатка. Каждое ее слово — правда, от которой не спрятаться.
«Ты не любил её» — правда.
«Ты не спас» — правда.
«Ты виноват» — правда.
— Мама, перестань…. — донесся чей-то тихий голос, но он был далеким, как эхо.
Степан не обернулся. Запечатал все эмоции внутри и просто застыл, наблюдая за происходящим, будто со стороны.
Гроб опустили в землю. Веревки скрипели, мокрая глина шуршала под краями ямы. Степан смотрел, как исчезает его семья, и с каждым сантиметром чувствовал, как исчезает и он сам.
Захар рядом. Теплая, тяжелая рука легла на плечо. Но не согрела. Только напомнила, что Степа не один.
А он чувствовал — один. До самого дна. И ничего не осталось.
Когда все закончилось, кладбище опустело. Захар и Степан медленно шли по узкой тропинке, усыпанной гравием. А потом ехали домой. Тишина между ними была оглушающей, но Захар знал: это не молчание, а время, чтобы собраться с мыслями.
— Послушай меня, Степ, — уже у самого подъезда сказал Захар, нарушая тишину. Его голос звучал твердо, как приказ. — Ты должен взять себя в руки. Надо двигаться дальше. Елена бы этого хотела.
— Хотела? — горько переспросил Степан, бросив взгляд на друга. — Ты ничего не знаешь, Захар. Это все.… все… — он осекся, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться прямо на улице.
— Ты потерял слишком много, но если ты сейчас сдашься, то потеряешь и себя.
Степан кивнул, но его взгляд оставался пустым. Слова Захара словно проходили мимо, не достигая цели.
— Захар…. Я не могу, — наконец прошептал он, опустив голову. — Мне кажется, я не вывезу.
— Вывезешь, — ответил Захар жестко. — Пока ты дышишь, пока можешь встать на ноги — ты жив. А раз так, ты обязан бороться. Слышишь?
— Не могу, — невнятно пробормотал он.
— Можешь. Ты всегда мог. Ты просто забыл об этом, — ответил Захар, останавливаясь перед домом друга. — Но я напомню. И мы вытянем тебя из этого, даже если ты сам в это не веришь.
Степан не ответил, просто открыл дверь, оставив Захара на крыльце.
— Подожди, — окрикнул он и достал конверт. — Вот, ребята просили тебе передать….
— Что это? — Степа напрягся, медленно осознавая, что его тайна раскрыта. — Зачем? Я же просил….
— Я ничего не говорил… — честно ответил Захар и положил ладонь ему на плечо. — Но все за тебя искренне переживают. Не отталкивай их.
— Спасибо, — процедил он сквозь зубы, смиряя гордыню. Захар, как всегда, был прав и спорить бессмысленно. — Передай им…
— Я передам.
Степа поднялся домой. Квартира встретила глухой тишиной. Ни звуков, ни запахов — только пустота, в которой теперь эхом отдавались шаги. Он закрыл за собой дверь, оперся на нее спиной и долго не двигался.
Воздух был застоявшимся. Все осталось так же, как и раньше: аккуратный плед, подушка на диване, любимая чашка Лены на кухонной полке. Он провел рукой по стене, как будто надеялся найти в ней точку опоры, но пальцы только скользнули по холодной краске.
Степан прошел в гостиную. Руки нервно потянулись к бутылке водки, которую он оставил на столике. Он не пил, чтобы забыть — он пил, чтобы не чувствовать. Пустота становилась его единственным убежищем.
Стакан звякнул о столешницу, когда налил себе до краев. Степа сел в кресло, обхватив стакан рукой, и уставился в пустоту. Выпив залпом, налил ещё. Жидкий огонь сжигал горло, но не утолял ту боль, что терзала изнутри. Он медленно поднялся, сжимая бутылку в руках, его дыхание стало тяжелым и сбивчивым. В голове гудело, как в эпицентре бедствия.
— Хватит! — крикнул и с размаху швырнул бутылку в стену. Громкий звон стекла, разлетающегося по комнате, разорвал тишину. Это был взрыв эмоций, которые Степан слишком долго держал под контролем.
— Прости, Лен.… — прошептал он, сквозь сдавленное дыхание.
Как пережить смерть жены и сына, если сам их не уберег?
