— А там уже в курсе, — усмехнулся полковник. — Бумага ушла в министерство и будет рассматриваться, вероятно, очень долго. Бюрократия, вы ведь сами понимаете.
— Простите. Мне сейчас кажется или вы нарываетесь на крупные неприятности?
— Так вы тоже решили меня попугать?
Попову это всё уже порядком надоело. Встав из-за стола, он распахнул перед гостем дверь:
— Знаете, я пуганый. Меня и не такие пытались «взять на понт», как выражаются мои подопечные. И ничего, жив-здоров, как видите, чего и вам желаю.
Насчёт последнего Попов, конечно, преувеличил. Рамзай — криминальный авторитет, след которого пытались обходить стороной, а при столкновении интересов уступать, либо, в противном случае, идти заказывать гроб — чтобы не почить в брезенте или целлофане, в местах лесистых или болотистых. Стать у него на пути – самоубийство, и полковник это прекрасно понимал. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы узреть Бестужевых и их связи в министерстве. Но и отказать Даниле полковник не мог. Послав Пылёву к нему, тот напомнил бывшему командиру, что должок за ним имеется, неоплатный.
Оставшись в одиночестве, он открыл дело Пылёвой. До пенсии всего ничего осталось, и неприятности под занавес сейчас ни к чему. Но ничего уж не поделать — где честь, там и правда. А если уходить, то с почётом, пусть даже вперёд ногами.
«Куда же тебя занесло, дитё?»
Из коридора послышался шум, глухие хлопки и суета.
— Быстро работают, черти, — с горечью понял Попов. Но и он подготовился. Ничего, Данила, прорвёмся!
Плеснув в бокал презентованного ему коньяка, полковник выпил его залпом. Далее Александр Савельевич снял с запястья фамильные часы и отправил те в сейф, рядом с письмом для своего единственного сына.
Герметичная дверца захлопнулась одновременно с открывшейся дверью его кабинета.
— Какая же ты мразь! — полковник скептически усмехнулся, глядя на недавнего гостя, так небрежно бросившего ему на стол деньги.Направив в полковника ствол, удлинённый трубкой глушителя, тот сделал один выстрел, после чего плотно прикрыл дверь и направился в подвал, где располагался изолятор временного содержания.
Пребывая в беспокойной полудрёме, я мучилась кошмарами. Лучше бы вообще спать не ложилась. В голове мелькали обрывки картинок вчерашнего вечера, а память то и дело услужливо подкидывала новые. Вот я недоумённо смотрю на резко захлопнувшуюся дверь, сидя почему-то на полу. Только что на улице была, а теперь снова внутри. А вот жуткий хруст — звук, когда нож натыкается на кость, его ни с чем не спутать. Он донёсся до моих ушей за секунды до резкого толчка назад. Всё случилось слишком быстро, чтобы что-то понять. Резкое движение за спиной, а падаю на пол я уже внутри, оставляя за дверью непонятный шум и дикий ужас, наподобие того адского страха, когда в моём доме развернулась настоящая бойня. Всё то же самое: глаза не видят ничего, а сердце замерло в тисках липкого ужаса. Только сейчас он возник внезапно, а из-за быстрой смены событий испугалась по-настоящему я уже в объятиях Данилы.
Потом были его руки, люк в деревянном полу, замаскированный так, что о его наличии я раньше даже не догадывалась.
— Боевые, — сказал он, вложив мне в руку знакомый «глок» и фонарик, а в карман куртки полную обойму.
«Выйдешь у поваленного дерева. На дорогу не суйся, иди параллельно и следи за метками».
«Почему ты не можешь пойти со мной?»
«Я должен их задержать, потом приду за тобой! Полковник Попов, запомнила?»
Автоматная очередь прошила стену, кто-то ломился в запертую дверь, а за окнами что-то громыхнуло в тот момент, когда мои ноги уже повисли в воздухе. Последнее, что запомнилось, — это как держусь за его руку, опускающую меня в темноту, а Даня ободряюще мне подмигивает, перед тем как крышка люка над моей головой захлопывается. Наверное, его спокойствие и собранность заставили меня поверить, что не всё так плохо. Так, мелкие неприятности. Сейчас, возвращаясь мыслями назад, я корила себя за то, что ушла без него. Потом, вспоминая, что и так собиралась уйти, я корила себя за собственную противоречивость. Ведь не любовь же это, на самом деле! Только почему-то без него мне было плохо, и дело тут не в безудержном страхе, который не отпускал ни на минуту.
Дальше подземный ход, дрожащий свет фонарика в моей руке, и вот я уже продираюсь через сухие ветки и комья земли наружу. Оцепенение сменилось решимостью во что бы то ни стало выбраться отсюда. Выбраться из этого леса, и из всех этих проблем заодно. Надоело бегать, надоело прятаться и вечно кого-то бояться. И я бежала, спотыкаясь о корни и перепрыгивая поваленные ветки. Усиливавшийся озноб разогревался скоростью, на бегу всегда теплее.
